Фотография выскользнула из старой коробки и упала на пол лицом вниз. На обороте — выцветшие чернила: «Мы с Геной, май 1981». Андрей поднял карточку и минут пятнадцать смотрел на мужчину рядом с молодой матерью. Высокий, худощавый, с залысинами уже тогда.
Вот он, значит, какой. Отец.
— Ну и что мне с тобой делать, Геннадий? — спросил Андрей вслух.
Фотография, понятное дело, не ответила. Но именно с этого момента всё и началось.
Андрей помнил тот разговор до мельчайших деталей. Ему было двенадцать, они с матерью только переехали в новую квартиру — однушку на окраине — и он спросил напрямую:
— Мам, а где мой отец?
Валентина Сергеевна замерла с тряпкой в руках, посмотрела на сына долгим взглядом и сказала:
— Он нас предал, Андрюша. Бросил, когда тебе три года было. Ушёл к другой женщине и забыл, что у него есть сын.
— А он вообще жив?
— Не знаю и знать не хочу, — отрезала мать. — И тебе не советую о нём думать. Мы сами справились, без него.
Андрей тогда кивнул и больше не спрашивал. Лет до тридцати точно. Потом вопросы стали возвращаться, но мать каждый раз обрывала разговор одной и той же фразой: «Он нас предал». Как мантра. Как заклинание, которое должно было защитить их обоих от чего-то страшного.
Валентина Сергеевна умерла три года назад, тихо и быстро. Лёгкие подвели, хотя никогда не курила и вообще вела правильный образ жизни. Андрей похоронил её достойно, поставил хороший памятник, и только после этого начал разбирать её вещи.
Коробка из-под конфет «Птичье молоко» лежала в глубине антресолей. Внутри — фотографии. Мать молодая, красивая, с высокой причёской. И он — тот самый Гена.
Жена Андрея, Светлана, отнеслась к его идее найти отца без энтузиазма.
— Зачем тебе это надо? — спрашивала она, наливая ему чай. — Сорок лет прошло. Может, он давно умер. Или сидит где-нибудь. Или вообще уехал в другую страну.
— Хочу посмотреть ему в глаза, — отвечал Андрей. — Хочу спросить, как он мог.
— И что это изменит?
— Не знаю. Но мне это нужно.
Светлана пожала плечами. За двадцать лет брака она научилась не спорить с мужем, когда он что-то решил. Бесполезно. Андрей был из тех людей, которые если упёрлись — всё, с места не сдвинешь.
— Только не втягивай в это Машку, — попросила она. — Дочери не нужно знать, что у неё есть дед, который бросил семью.
— Не буду, — пообещал Андрей.
Искать человека в современном мире оказалось одновременно и просто, и сложно. Андрей знал только имя — Геннадий — и примерный возраст. Ну и город, откуда родом мать. Этого было мало.
Он начал с социальных сетей, но быстро понял, что Геннадиев в России — тысячи и тысячи. Потом попробовал обратиться в архивы — там развели руками и посоветовали нанять частного детектива.
Детектива звали Игорь Палыч, и выглядел он совсем не как в кино. Обычный мужчина лет пятидесяти, с животом и одышкой, в мятом пиджаке.
— Значит, отца ищете, — констатировал он, записывая данные в потрёпанный блокнот. — Это бывает. Часто бывает. Люди ближе к пенсии начинают о корнях думать.
— Мне сорок три, — уточнил Андрей. — До пенсии далеко.
— Ну, значит, раньше созрели, — не стал спорить Игорь Палыч. — Что знаете об объекте?
Андрей усмехнулся про себя. Объект. Отец — объект.
— Геннадий. Отчество не знаю. Фамилия, возможно, Харитонов — как у матери до замужества. Родился примерно в пятьдесят пятом — пятьдесят седьмом году. Жил в Саратове, потом, возможно, переехал.
— Негусто, — покачал головой детектив. — Но работать можно. Неделя-две, посмотрим. Аванс пятьдесят процентов.
Андрей заплатил и стал ждать.
Игорь Палыч позвонил через десять дней.
— Нашёл я вашего отца, — сказал он буднично, как будто речь шла о потерянном кошельке. — Харитонов Геннадий Петрович, тысяча девятьсот пятьдесят шестого года рождения. Проживает в настоящее время в доме-интернате для престарелых в Московской области. Посёлок Заречный, улица Лесная, дом два.
У Андрея что-то оборвалось внутри. Дом престарелых. Он представлял себе разные варианты — квартира, дача, может, коммуналка какая-нибудь. Но не это.
— Вы уверены, что это он?
— На сто процентов. Я даже фото добыл из личного дела. Сравните с вашей карточкой — один в один, только постарел сильно.
— А что он там делает? В смысле, почему он там?
— Этого я не выяснял, не входило в задание, — ответил детектив. — Но если хотите, могу узнать. За дополнительную плату.
— Не надо, — сказал Андрей. — Я сам.
До Заречного было два часа на машине, если без пробок. Андрей выехал в субботу утром, сказав Светлане, что едет по делам. Она не стала расспрашивать, только посмотрела внимательно и сказала:
— Ты там аккуратнее. Мало ли что.
Андрей кивнул. Он и сам не знал, чего ожидать.
Дом-интернат оказался типовым советским зданием в три этажа, обшарпанным, но чистым. Во дворе росли старые берёзы, между ними стояли облезлые лавочки. На одной сидела старушка в халате и тапках, хотя на улице было градусов пятнадцать от силы.
— Вы к кому? — спросила женщина на вахте, подозрительно оглядывая Андрея.
— К Харитонову Геннадию Петровичу.
— Родственник?
Андрей помедлил секунду.
— Сын.
Женщина удивлённо подняла брови, но ничего не сказала. Полистала журнал, сняла трубку внутреннего телефона.
— Нина Васильевна, тут к Харитонову из двенадцатой посетитель. Говорит, сын. Да. Хорошо, поняла.
Она положила трубку и посмотрела на Андрея с новым интересом.
— Второй этаж, направо по коридору. Палата двенадцать. Вас там встретят.
Нина Васильевна оказалась крупной женщиной лет шестидесяти с добрым усталым лицом. Она перехватила Андрея в коридоре и отвела в сторонку.
— Вы правда сын Геннадия Петровича?
— Правда.
— Странно, — она покачала головой. — В документах написано, что родственников нет. Мы его три года назад из больницы приняли, он тогда уже плохо соображал. Никто за ним не приходил, никто не звонил.
— Я его давно не видел, — сказал Андрей, чувствуя, что оправдывается. — Очень давно.
— Ладно, это ваше дело, — махнула рукой Нина Васильевна. — Только вы должны знать — у него деменция. Серьёзная. Он мало что помнит и мало что понимает. Иногда бывают просветления, но редко.
— Он меня узнает?
Нина Васильевна посмотрела на него с сочувствием.
— Он себя-то не всегда узнаёт. Так что не надейтесь особо.
Палата была на четверых, но Геннадий Петрович лежал у окна один. Остальные койки пустовали.
Андрей остановился в дверях, не решаясь войти. Вот он, отец. Маленький, высохший старик с жёлтым лицом и редкими седыми волосами. Совсем не похожий на того молодого мужчину с фотографии. Хотя нет, что-то было — форма носа, разрез глаз.
Отец смотрел телевизор. Там шли мультики, какие-то современные, яркие. Он смотрел на экран, приоткрыв рот, и иногда беззвучно смеялся.
— Геннадий Петрович, к вам гости, — громко сказала Нина Васильевна.
Старик медленно повернул голову. Посмотрел на Андрея пустым, ничего не выражающим взглядом.
— Это кто? — спросил он тонким голосом.
— Это ваш сын, Андрей.
— Какой сын? — удивился старик. — У меня нет сына. Вы что-то путаете.
Андрей почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Сорок лет он готовил речь. Сорок лет придумывал, что скажет этому человеку. А этот человек даже не помнит, что у него был сын.
— Я Андрей, — сказал он, подойдя ближе. — Твой сын. От Валентины. Ты помнишь Валентину?
Старик наморщил лоб, как будто пытался что-то вспомнить.
— Валентина? Нет. Не помню никакой Валентины. А мультики хорошие сегодня, да? Смешные. Про собачку.
И он снова повернулся к экрану.
Андрей вышел из интерната как оглушённый. Сел в машину, но не завёл мотор. Просто сидел и смотрел перед собой.
Вот и всё. Вот и поговорили.
Он столько лет носил в себе эту обиду, эту злость. Представлял, как найдёт отца, как выскажет ему всё — за мать, которая работала на двух работах, за своё безотцовское детство, за праздники без папы, за школьные линейки, где все дети стояли с отцами, а он один — с мамой. Представлял, как отец будет оправдываться, мямлить что-то про обстоятельства, а он, Андрей, скажет: мне не нужны твои оправдания. Ты предатель. Ты бросил нас. И уйдёт, хлопнув дверью.
А вместо этого — старик с деменцией. Который смотрит мультики и не помнит, что у него был сын.
Кому высказывать претензии? Этому?
Андрей завёл машину и поехал домой.
— Ну как? — спросила Светлана вечером.
— Никак, — ответил Андрей. — Он меня не узнал. У него деменция. Он вообще ничего не помнит.
Светлана помолчала.
— И что теперь?
— Не знаю.
Она подошла, обняла его сзади.
— Может, оно и к лучшему? Зачем тебе этот человек? Он чужой. Был чужим сорок лет, чужим и остался.
— Наверное, ты права, — сказал Андрей.
Но он знал, что вернётся.
Через неделю Андрей снова поехал в Заречный. Сам не понимал зачем. Может, хотел убедиться, что ему не приснилось. Может, надеялся застать отца в одном из тех «просветлений», о которых говорила Нина Васильевна.
Геннадий Петрович сидел на кровати и ел кашу. Медленно, аккуратно, как ребёнок. Ложка тряслась в руке, но он упрямо нёс её ко рту, стараясь не расплескать.
— А, это ты, — сказала Нина Васильевна, увидев Андрея. — Снова к папе?
Андрей кивнул. Странно было слышать это слово — папа — применительно к чужому старику.
— Как он сегодня?
— Да как обычно. Утром немного буянил, пульт от телевизора требовал. А потом успокоился.
Андрей вошёл в палату. Старик поднял голову, посмотрел на него — и снова никакого узнавания.
— Здравствуйте, — сказал Андрей.
— Здравствуйте, — вежливо ответил Геннадий Петрович. — Вы доктор?
— Нет. Я просто пришёл вас навестить.
— А. Это хорошо. А то скучно тут. Никто не приходит.
Андрей сел на стул рядом с кроватью. Молчал. Не знал, что говорить. Какой смысл что-то объяснять человеку, который через пять минут забудет твои слова?
— А мультики сегодня не показывали, — пожаловался старик. — Я ждал, а они какую-то ерунду включили. Про политику. Я политику не люблю.
— Я тоже, — зачем-то сказал Андрей.
— Вот видишь. Значит, мы с тобой поладим.
Андрей приезжал снова и снова. Через три дня. Через неделю. И ещё.
Светлана смотрела на это с недоумением.
— Я не понимаю, зачем ты туда мотаешься, — говорила она. — Он же тебя не узнаёт. Он вообще не понимает, кто ты.
— Сам не понимаю, — честно отвечал Андрей.
— Может, к психологу сходишь?
— Свет, я в порядке. Просто надо съездить, и всё.
Жена качала головой, но не спорила.
Постепенно Андрей стал своим в интернате. Нина Васильевна встречала его улыбкой, санитарки здоровались. Даже старушка во дворе, которая всегда сидела на лавочке в любую погоду, начала махать ему рукой.
— Хороший вы сын, — сказала ему однажды Нина Васильевна. — Редко такое встречаю. Обычно родственники, если и есть, приезжают раз в полгода для очистки совести. А вы каждую неделю.
Андрей промолчал. Если бы она знала.
Он приезжал не из любви. Не из чувства долга. Он сам не знал, из чего. Может, из упрямства. Может, потому что не мог отпустить. Сорок лет ненависти не отпускаются так просто. Даже если ненавидеть уже некого.
Однажды Геннадий Петрович его узнал. Ну, почти узнал.
Андрей зашёл в палату, а старик вдруг посмотрел на него ясными глазами и сказал:
— А, это ты. Приходил уже.
— Приходил, — кивнул Андрей, чувствуя, как бьётся сердце.
— Ты мне конфеты принёс в прошлый раз. Карамельки. Вкусные.
Андрей действительно приносил конфеты. Не знал, можно ли, но Нина Васильевна разрешила.
— Принести ещё?
— Принеси, — попросил старик. — Тут кормят невкусно. Каша и каша. А я кашу не люблю.
— Хорошо. Принесу.
Геннадий Петрович снова посмотрел на него — внимательно, изучающе.
— А ты кто вообще?
— Я Андрей.
— Андрей. Красивое имя. Меня так хотели назвать, но назвали Геной. Мама сказала, что Андрей — для городских, а мы деревенские.
Андрей сглотнул. Значит, это в честь него. В честь несостоявшегося имени отца. Или просто совпадение. Мать никогда не рассказывала.
— А у тебя есть дети? — спросил старик.
— Есть. Дочь. Маша.
— Маша. Хорошее имя. Мария, значит. Как Богородица.
— Да.
— А у меня нет детей, — сказал Геннадий Петрович. — Не сложилось как-то. Жалко. Было бы кому прийти.
Андрей хотел сказать: у тебя есть сын, я твой сын, ты меня бросил, когда мне было три года. Но не сказал. Какой смысл? Завтра старик забудет этот разговор.
— Я приду ещё, — сказал он вместо этого.
— Приходи, — согласился Геннадий Петрович. — С тобой нескучно.
Потом стало хуже. Старик перестал вставать с кровати, почти не ел. Нина Васильевна говорила, что это естественный процесс, что организм изнашивается.
— Сколько ему осталось? — спросил Андрей.
— Никто не знает. Может, месяц. Может, полгода. Такие дела не угадаешь.
Андрей стал приезжать чаще. Теперь уже два раза в неделю. Светлана смирилась, хотя всё ещё не понимала.
— Ты с ним разговариваешь хоть?
— Иногда. Когда он в состоянии.
— И о чём?
— О разном. О мультиках. О погоде. О том, какая каша невкусная.
— И тебе этого достаточно?
Андрей пожал плечами.
— Не знаю, Свет. Не знаю, чего мне достаточно.
В интернате был один пациент по имени Семён Григорьевич — ещё в своём уме. Он носил клетчатую рубашку, засаленную кепку и любил давать советы.
— Ты к Харитонову ходишь? — спросил он как-то Андрея на лестнице.
— Хожу.
— Родственник?
— Сын.
Семён Григорьевич присвистнул.
— Ну дела. А Генка-то говорил, что один как перст. Всю жизнь, мол, один прожил, никому не нужен.
— Он много чего говорил, наверное, — ответил Андрей.
— Это да. Раньше, когда ещё соображал, много рассказывал. Про молодость свою, про работу. На заводе он трудился, на станке каком-то. Руки золотые были.
— А про семью?
Семён Григорьевич почесал затылок.
— Про семью — не особо. Говорил только, что несчастливый он человек. Что любил одну женщину, а она его выгнала. И ребёнок там вроде был, но его не пустили к ребёнку. Запретили видеться.
Андрей почувствовал, как холодеет внутри.
— Как — запретили?
— Да откуда мне знать. Генка-то путано говорил. То одно скажет, то другое. Может, и придумал половину. С его-то головой.
Андрей ехал домой и думал.
Мать говорила: он нас бросил. Ушёл к другой женщине.
А если не так? А если его выгнали? Если это мать его выгнала и запретила видеться с сыном?
Проверить было невозможно. Мать умерла. Отец ничего не помнит. Свидетелей нет.
Андрей вспоминал своё детство. Мать была женщиной жёсткой, властной. Из тех, кто всегда знает, как правильно. Кто не терпит возражений. Он любил её, конечно, она его вырастила одна, дала образование, поставила на ноги. Но любить и видеть недостатки — не взаимоисключающие вещи.
Могла она выгнать мужа? Могла. Запретить видеться с ребёнком? Тоже могла. В те годы это было проще простого — женщина с ребёнком, суды на её стороне, отца можно было вычеркнуть из жизни одним росчерком пера.
А отец что? Смирился? Не стал бороться?
Или боролся, но проиграл?
Андрей понял, что никогда не узнает правды. И от этого было паршиво.
— Мам, ты помнишь дедушку со стороны папы? — спросила Маша за ужином.
Светлана чуть не поперхнулась.
— Какого дедушку?
— Ну, папиного папу. Ты же говорила, что он жив.
Андрей посмотрел на жену. Та смотрела в тарелку.
— Говорила, да, — признала Светлана. — Прости, Андрюш, Машка спросила, а я не знала, что ответить.
— Так он жив? — не отставала дочь. — Я его никогда не видела. Почему?
Андрей долго молчал.
— Он жив, — сказал он наконец. — Но он очень болен. И он нас не помнит.
— Как это — не помнит?
— У него болезнь такая. Когда человек забывает всё. Как его зовут, кто его семья, что было вчера.
Маша притихла.
— Это грустно.
— Да. Грустно.
— А можно я к нему съезжу? С тобой?
Андрей хотел сказать «нет». Зачем ей это? Зачем видеть чужого немощного старика, который даже не поймёт, кто она такая?
Но вместо этого сказал:
— Можно. Если хочешь.
Маша была девушкой чувствительной. В свои двадцать два она уже успела поволонтёрить в приюте для животных, пару раз поучаствовать в благотворительных акциях и твёрдо решить стать врачом. Педиатром, правда, но всё-таки.
В интернат она вошла без страха, с любопытством озиралась по сторонам.
— Тут уютно, — сказала она. — Я думала, будет хуже.
— Бывает и хуже, — ответил Андрей. — Этот ещё ничего.
Геннадий Петрович в тот день был тихий, лежал и смотрел в стену. Когда вошли посетители, повернул голову.
— Здравствуйте, — сказала Маша. — Я Маша. Ваша внучка.
Старик смотрел на неё, и вдруг на его лице появилось что-то похожее на улыбку.
— Какая красивая девочка, — сказал он. — На маму мою похожа. У мамы тоже косы были.
— У меня не косы, у меня просто длинные волосы, — улыбнулась Маша.
— Всё равно красивая.
Она села рядом с ним, взяла за руку. Андрей стоял в дверях и смотрел.
— А вы любите мультики? — спросила Маша.
— Люблю. Только сегодня не показывали. Показывали кино про войну, а я войну не люблю.
— Я тоже не люблю. Давайте я вам на телефоне включу? У меня тут есть разные.
И она достала телефон, нашла какой-то мультфильм, и они смотрели его вместе — старик и молодая девушка, дед и внучка, хотя он этого не знал и не узнает никогда.
Андрей вышел в коридор. Стоял, привалившись к стене, и пытался понять, что он чувствует.
После этого Маша стала ездить с ним. Не каждый раз, но часто. У неё получалось то, что не получалось у Андрея — разговаривать со стариком просто, без напряжения, без подтекста. Она рассказывала ему про учёбу, про подруг, про всякие мелочи. Он слушал, кивал, иногда отвечал невпопад. Но ему было хорошо. Видно было, что хорошо.
— Знаешь, пап, — сказала Маша однажды по дороге домой, — он ведь хороший.
— Кто?
— Дедушка. Он добрый. И грустный какой-то.
— Может быть, — ответил Андрей.
— А почему вы не общались раньше? Ты говорил, что не виделись много лет.
Андрей помолчал.
— Долгая история, Маш. И не очень хорошая.
— Он вас обидел?
— Я думал, что обидел. Теперь уже не знаю.
Маша не стала расспрашивать. Положила руку ему на плечо.
— Главное, что ты его нашёл. Пусть поздно. Но нашёл.
Звонок раздался в шесть утра. Андрей сразу понял — это из интерната.
— Геннадий Петрович плох, — сказала Нина Васильевна. — Ночью совсем ослаб. Если хотите попрощаться — приезжайте.
Андрей оделся за три минуты. Светлана не стала ничего говорить, только сунула ему в руки термос с кофе и поцеловала в щёку.
— Позвони, как доедешь.
Он гнал по пустым утренним дорогам, не обращая внимания на знаки. Думал о том, что так и не сказал отцу ни слова из того, что собирался сказать. Ни единого слова.
Геннадий Петрович лежал на кровати, укрытый одеялом до подбородка. Дышал тяжело, с хрипами.
Андрей сел рядом. Взял его за руку — сухую, холодную.
— Я здесь, — сказал он. — Я пришёл.
Старик открыл глаза. Смотрел куда-то сквозь Андрея, в пустоту.
— Я твой сын, — сказал Андрей. — Андрей. Помнишь?
Губы старика шевельнулись.
— Андрей, — прошептал он. — Красивое имя.
— Ты меня так назвал. Или мама. Я не знаю. Но меня зовут Андрей.
— Хорошее имя, — повторил старик. — Для хорошего человека.
— Я приходил к тебе. Много раз. Помнишь?
Но старик уже закрыл глаза. Дыхание стало ещё тяжелее.
Андрей сидел рядом. Держал его за руку. Молчал.
Столько лет он готовил слова. Столько лет представлял этот момент. И вот сидит — и говорить нечего. Или, наоборот, так много, что не знаешь, с чего начать.
— Я тебя ненавидел, — сказал Андрей тихо. — Всю жизнь ненавидел. Мать говорила, что ты нас бросил. А я верил. Был маленький и верил.
Старик не реагировал. Может, слышал, может, нет.
— А потом я тебя нашёл. И оказалось, что ненавидеть некого. Что ты уже не тот человек. Что того человека вообще больше нет.
Андрей замолчал. Потёр глаза.
— Я не знаю, как было на самом деле. Может, ты правда виноват. Может, нет. Уже не узнаю. Но я сидел с тобой. Приходил. Привозил конфеты. И Машка тебя полюбила. Внучка твоя. Она хорошая девочка.
Рука в его ладони дрогнула.
— Я не прощаю тебя. Не знаю, есть за что прощать. Но и ненавидеть больше не могу. Устал.
Старик вдруг открыл глаза. Посмотрел прямо на Андрея. И в этом взгляде мелькнуло что-то — осмысленное, живое. На секунду всего.
— Сынок, — прошептал он.
И закрыл глаза.
Дыхание остановилось через полчаса. Андрей сидел рядом до самого конца. Так и не отпустил руку.
Хоронили Геннадия Петровича на местном кладбище, рядом с интернатом. Народу было мало — Андрей, Маша, Нина Васильевна и ещё пара сотрудников. Семён Григорьевич тоже пришёл, в той же клетчатой рубашке и засаленной кепке.
— Хороший был мужик, — сказал он, глядя, как опускают гроб. — Невезучий только.
— Это да, — согласился Андрей.
— А ты молодец, что приезжал. Генка последние месяцы счастливый был. Ну, насколько мог.
— Он не понимал, кто я.
— Может, и понимал. Кто их разберёт, этих больных. Снаружи одно, внутри другое.
Андрей промолчал.
По дороге домой Маша спросила:
— Пап, а тебе легче стало?
Андрей думал долго.
— Не знаю, Маш. Правда не знаю. Наверное, должно было стать. А может, и нет.
— Ты жалеешь, что его нашёл?
— Нет. Не жалею.
— Тогда всё правильно.
Андрей посмотрел на дорогу. На деревья по обочинам. На небо, затянутое серыми облаками.
Сорок лет он носил в себе эту тяжесть. Обиду, злость, вопросы без ответов. Думал, что если найдёт отца — станет легче. Выскажет всё и отпустит.
А вместо этого — полгода визитов к чужому старику с деменцией. Который так и не узнал, что к нему приходил сын. Который умер, не попросив прощения, потому что не помнил, за что просить.
И ненависть не ушла. Не растворилась. Просто стала бессмысленной. Некуда её было приложить.
— Пап, — позвала Маша.
— А?
— Ты хороший.
Андрей хмыкнул.
— С чего ты взяла?
— Просто вижу.
Вечером Светлана поставила перед ним тарелку с ужином. Села напротив.
— Ну как?
— Похоронили. Всё как положено.
— И что теперь?
Андрей пожал плечами.
— Ничего. Жить дальше.
Светлана долго на него смотрела.
— Ты ведь так ему ничего и не сказал, да?
— Сказал. Кое-что.
— Он услышал?
— Не знаю. Может, да. Может, нет. Какая теперь разница.
Светлана накрыла его руку своей.
— Есть разница. Ты сказал. Это главное.
Андрей кивнул.
Может, она права. Может, и правда — главное, что сказал. Пусть даже тот, кому говорил, не слышал. Или слышал, но не понял. Или понял, но забыл.
А может, в последнюю секунду — понял и запомнил.
«Сынок».
Одно слово. За всю жизнь.
На могилу Андрей приехал через месяц. Один, без Маши.
Постоял у скромного памятника: «Харитонов Геннадий Петрович, 1956–2024».
— Ну вот, — сказал он вслух. — Приехал. Как обещал.
Могила молчала. Странно было бы, если бы ответила.
— Я до сих пор не знаю, кто был виноват. И уже не узнаю. Мать умерла. Ты умер. Спросить некого.
Андрей поправил венок, который уже покосился от ветра.
— Но я решил, что это неважно. Было и было. Ты умер не один. Я был рядом. И Машка тебя полюбила. Этого достаточно.
Он постоял ещё немного. Развернулся и пошёл к машине.
Не оглядывался.