Мороженое капало на штаны. Пятилетний мальчишка сидел на руках у незнакомого мужчины и сосредоточенно слизывал подтаявший пломбир, не обращая внимания на бежевые капли, расползающиеся по ткани. Нина смотрела на это пятно и думала: «Хочу всю жизнь вытирать ему эти штаны».
Ей тогда было тридцать два, Виктору — тридцать пять. По тем временам оба считались уже не первой свежести, особенно она — разведёнка без детей. Виктор пришёл в её жизнь с этим мальчиком на руках и справкой из загса о том, что он вдовец. Только потом выяснилось, что никакой он не вдовец, а его бывшая жена Светлана просто сбежала к заезжему артисту и укатила в неизвестном направлении.
— Мне проще было соврать, — объяснял тогда Виктор. — Когда говоришь, что жена бросила ребёнка ради мужика, все смотрят так, будто это ты виноват.
Нина не стала копаться в подробностях. Костик смотрел на неё огромными серыми глазами, и она уже тогда почувствовала — этот мальчишка станет её судьбой. Через полгода они расписались, а ещё через год Костя начал называть её мамой. Сам. Без просьб и уговоров.
Светлана за все эти годы ни разу не объявилась. Ни открытки на день рождения, ни звонка на Новый год, ни единого вопроса — жив ли вообще её сын. Нина иногда думала о ней со смесью злости и недоумения, но чаще просто забывала о её существовании. Какая разница, где эта женщина и чем занимается, если Костик каждый вечер прибегает показывать свои рисунки, а потом засыпает под её колыбельные.
— Ты же понимаешь, что он тебя любит больше, чем меня? — говорил иногда Виктор без обиды. — Я для него папа, а ты — весь мир.
— Не выдумывай, — отмахивалась Нина, хотя в глубине души знала: муж прав.
Она водила Костю в садик, потом в школу, делала с ним уроки, ругалась из-за двоек по математике, радовалась пятёркам по литературе. Когда он в девятом классе влюбился в одноклассницу и страдал от неразделённых чувств, именно Нина сидела с ним на кухне до трёх ночи, слушая сбивчивые жалобы на несправедливость жизни.
— Мам, а как ты поняла, что папа — тот самый? — спрашивал он тогда.
— Когда увидела тебя, — честно отвечала Нина. — Ты сидел у него на руках и ел мороженое. И оно капало тебе на штаны.
Костя засмеялся, она обняла его и подумала: счастливее быть уже невозможно.
Виктора не стало три года назад. Плохо стало прямо на работе, увезли на скорой, а через два дня его уже не было. Нине потом говорили, что ему повезло — не мучился, ушёл быстро. Она кивала и думала, что это очень странное понимание везения.
Костя приехал в тот же вечер, как узнал. Бросил всё, жену беременную оставил и примчался. Сидел рядом, держал за руку, ночевал на диване в гостиной целую неделю, пока она не сказала, что справится.
— Мам, я же рядом, — говорил он. — Двадцать минут на машине. Если что — сразу звони.
Ему тогда исполнилось тридцать два. Столько же, сколько Нине, когда она впервые увидела его с мороженым на штанах. Взрослый мужчина, семья, работа — а всё равно переживал за неё так, будто она хрустальная.
После похорон жизнь потихоньку наладилась. Нина продолжала работать в библиотеке, Костя звонил каждый день, по выходным приезжал с женой Леной и маленькой Дашкой. Дашка называла её бабушкой — и это было правильно. Какой ещё бабушкой она могла быть?
— Ба, а ты сделаешь мне косички? — просила внучка.
— Сделаю, конечно, — отвечала Нина и думала, что Виктор был бы счастлив увидеть эту девочку.
Светлана появилась в ноябре, когда до Дашкиного дня рождения оставалось две недели. Костя позвонил вечером, голос — странный, будто он не знал, как начать.
— Мам, тут такое дело... Мне в интернете написала одна женщина. Говорит, что она моя родная мать.
Нина сначала не поняла. Потом поняла — и что-то холодное опустилось в желудок.
— И что ты ей ответил?
— Пока ничего. Хотел сначала с тобой поговорить. Она просит о встрече, говорит, что всю жизнь меня искала, что думала обо мне каждый день...
— Двадцать семь лет искала, — не удержалась Нина. — Видимо, плохо искала, раз ты всё это время жил по тому же адресу.
— Мам, я понимаю, что ты чувствуешь...
— Что ты понимаешь, Костя? Ты понимаешь, что эта женщина бросила тебя, когда тебе было пять лет? Бросила ради какого-то мужчины и ни разу за почти тридцать лет не вспомнила о твоём существовании.
— Она говорит, отец ей запретил общаться. Что угрожал ей.
Нина невесело усмехнулась.
— Виктор? Угрожал? Костя, ты же знал своего отца. Он мухи не мог обидеть. Он плакал, когда смотрел мультики про ёжика в тумане.
— Я просто хочу услышать её версию. Один раз встречусь — и пойму, врёт она или нет.
Нина хотела сказать, что уже сейчас знает: Светлана врёт. Хотела сказать, что ничего хорошего из этой встречи не выйдет. Но Костя был взрослым человеком. Она не имела права ему запрещать.
— Делай как знаешь. Только будь осторожен.
Первая встреча, как рассказывал потом Костя, прошла в кафе недалеко от его работы. Светлана оказалась худой женщиной с выцветшими волосами и руками, которые она постоянно теребила. Говорила много и сбивчиво, плакала, просила прощения. Рассказывала, что артист её обманул, что она потом мыкалась по чужим углам, болела, что жизнь не сложилась.
— Я каждую ночь тебя вспоминала, — говорила она Косте. — Думала, какой ты стал. Представляла, как ты первый раз пошёл в школу, как первый раз влюбился. Это было как нож в сердце, сынок.
Костя пересказывал это по телефону, и Нина слышала в его голосе что-то новое. Надлом, будто он сам не знал, что чувствовать.
— Она совсем одна, мам. Живёт в однокомнатной квартире на окраине, на пенсию по инвалидности — пятнадцать тысяч. Я даже представить не могу, как она все эти годы выживала.
— Могла бы выживать рядом с сыном, если бы не сбежала, — не выдержала Нина.
— Ты же сама всегда говорила, что людей надо прощать, — парировал Костя.
Это было правдой. Она говорила это много раз — когда он приходил из школы обиженный на одноклассников, когда ссорился с друзьями, когда его несправедливо наказали за чужую вину. Говорила, что злость разъедает изнутри, что обиды нужно отпускать. Вот только сейчас ей не хотелось быть мудрой и всепрощающей.
— Это разные вещи, Костя.
— Почему разные? Она раскаивается. Она столько лет страдала.
Нина промолчала. Она хотела сказать, что страдать начинаешь, когда расхлёбываешь последствия своих решений. А пока бегаешь за артистами — это называется по-другому. Но не сказала. Знала, что не поможет.
После той встречи Костя начал ездить к Светлане регулярно. Сначала раз в неделю, потом чаще. Нине он об этих визитах почти не рассказывал, но она узнавала от Лены, которая осторожно жаловалась по телефону.
— Он ей деньги даёт, мама Нина, — говорила невестка. — Сначала немного, на лекарства. А теперь уже приличные суммы. Говорит, что должен помочь, что она же его родила.
— А ты что ему отвечаешь?
— Да что я могу ответить... Он сразу заводится, говорит, что я не понимаю. Что у меня-то обе мамы живые и здоровые, а он всю жизнь думал, что его мать умерла.
Нина почувствовала укол где-то в области сердца. Значит, Виктор так и не рассказал сыну правду. Боялся, наверное. Или не хотел, чтобы Костя знал, что его бросили.
— Лена, я поговорю с ним.
— Поговорите, мама Нина. Может, он вас послушает.
Нина позвонила Косте тем же вечером, но он был занят и обещал перезвонить. Перезвонил только через три дня, и разговор получился странным. Будто они говорили на разных языках.
— Ты понимаешь, что она тебя использует? — спрашивала Нина.
— Мам, ну какое использует... У неё пенсия пятнадцать тысяч, она еле сводит концы с концами. Я помогаю, потому что могу себе это позволить.
— А Лена что говорит?
— Лена не понимает. Она выросла в полной семье, у неё всё было хорошо. Она не знает, каково это — когда тебя бросили.
— Тебя не бросили, Костя. Тебя растили, любили, заботились о тебе.
— Ты растила, — согласился он. — И я тебе за это благодарен. Но она моя родная мать. Это же кровь.
Кровь.
Нина положила трубку и долго сидела в тишине. За двадцать семь лет она ни разу не думала о том, что они с Костей — разной крови. Для неё он был сыном. Просто сыном, без оговорок и уточнений. А теперь оказалось, что для него это имело значение.
На Новый год Костя приехал один, без Лены и Дашки. Объяснил, что жена повезла дочку к своим родителям, а он решил навестить мать. Нина обрадовалась, накрыла стол, приготовила его любимый салат с крабовыми палочками. Костя ел без аппетита и всё смотрел на телефон.
— Ждёшь кого-то? — спросила она.
— Да так... Светлана обещала позвонить, поздравить.
Нина молча убрала тарелки. Ей вдруг стало очень обидно. Двадцать семь лет она готовила ему эти салаты, а он сидит и ждёт звонка от женщины, которая за всё это время даже открытку не прислала.
— Костя, можно честно? — сказала она, вернувшись с чаем. — Мне больно видеть, как ты носишься с этой женщиной.
— Мам, пожалуйста, не начинай.
— Я не начинаю. Просто хочу понять. Что она такого сделала за эти месяцы, что ты готов забыть двадцать семь лет?
— Она ничего не забыла, мам. Она рассказывает мне про моё детство такие вещи, которых ты не знаешь. Как я первое слово сказал, какие игрушки любил...
— Ты первое слово «мама» сказал мне, — тихо ответила Нина. — Тебе было пять с половиной, и ты показал на меня пальцем. Я это помню лучше, чем собственный день рождения.
Костя нахмурился.
— Нет, я говорил раньше. Светлана рассказывала...
— Костя, ты почти не говорил до четырёх лет. Отдельные слова — да, но связной речи не было. Папа водил тебя к врачам, думал, что что-то не так. А потом ты просто заговорил, сразу предложениями. Врачи сказали, что такое бывает.
— Ты думаешь, она врёт?
Нина вздохнула.
— Я думаю, что она рассказывает тебе то, что ты хочешь услышать. И боюсь, что это плохо кончится.
Костя ушёл в тот вечер рано, сославшись на усталость. На пороге обнял её привычным жестом, но Нина почувствовала: что-то изменилось. Будто между ними появилась тонкая стеклянная стена.
В феврале Светлана попала в больницу. Костя звонил оттуда, голос измотанный.
— Мам, у неё совсем плохо с сердцем. Врачи говорят, нужна операция, а она стоит кучу денег.
— Сколько?
— Двести тысяч. Я могу взять кредит, но Лена против. Говорит, хватит уже содержать эту женщину.
— Лена права.
— Мам, это же моя мать. Я не могу её просто бросить.
Нина закрыла глаза. Она хотела сказать, что это именно то, что Светлана сделала с ним тридцать два года назад. Бросила. Без денег, без операций, без врачей. Просто взяла и ушла к своему артисту, ни разу не оглянувшись.
— Делай как знаешь, Костя.
Он взял кредит. Лена почти месяц с ним не разговаривала, а когда начала — они только ссорились. Нина узнавала об этом урывками, из редких звонков невестки и ещё более редких визитов. Костя теперь почти всё свободное время проводил со Светланой, которая после операции нуждалась в уходе.
В апреле Костя позвонил и сказал, что хочет приехать поговорить. Нина обрадовалась, но радость быстро прошла, когда она увидела его лицо на пороге. Чужой, напряжённый.
— Мам, мне нужно с тобой серьёзно поговорить.
Они сели на кухне, как в старые времена. Только теперь между ними не было того тепла, которое раньше казалось естественным, как воздух.
— Светлана в сложной ситуации, — начал Костя. — У неё долги. Большие.
— Откуда у пенсионерки большие долги?
— Она брала кредиты. На лечение, на жизнь. Коллекторы названивают, грозят судом.
Нина молчала.
— Мам, ей негде жить. Её хотят выселить из квартиры.
— И что ты предлагаешь?
Костя помялся.
— Она могла бы пожить здесь. Временно, пока всё не уладится.
Нина сначала не поняла. Потом поняла — и почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Ты хочешь, чтобы я пустила в свой дом женщину, которая тебя бросила?
— Это и мой дом тоже, мам. Папа оставил его нам обоим.
— Папа оставил его мне, Костя. Квартира записана на меня.
— Записать можно что угодно, но по справедливости она наша общая. Папина. А значит, и моя тоже.
Нина смотрела на него и не узнавала. Это был не её мальчик с мороженым на штанах. Это был чужой мужчина с претензиями и обидами.
— Я не впущу сюда Светлану.
— Тогда, может, ты сама куда-нибудь переедешь на время? У тебя же есть дача.
— На дачу? В апреле? Ты вообще слышишь, что говоришь?
— Мам, я не знаю, что делать. Она моя мать, и ей плохо.
— А я кто тебе, Костя?
Он помолчал. И сказал то, что разбило ей сердце:
— Ты жена моего отца. Я благодарен тебе за всё, что ты сделала. Но она — родная. Это же разные вещи.
Жена отца. Не мама. Не женщина, которая растила его двадцать семь лет. Жена отца. Как домработница или квартирантка, которая просто слишком долго задержалась.
— Уходи, Костя.
— Мам...
— Уходи.
Он ушёл. Нина сидела на кухне до глубокой ночи и думала о том, как быстро может рухнуть всё, что строилось десятилетиями.
После того разговора Костя не звонил две недели. Потом позвонила Лена, виноватым голосом сообщила, что они с Костей решили пожить отдельно.
— Он совсем потерял голову с этой Светланой, мама Нина. Я больше так не могу.
— А Дашка?
— Дашка со мной. Он к ней приезжает, когда время находит. То есть почти никогда.
Нина поехала к сыну на работу. Дождалась у проходной, как делала иногда, когда он был подростком и прогуливал школу. Костя вышел и явно не обрадовался.
— Мам, что ты тут делаешь?
— Хочу поговорить.
— Не о чем говорить. Я принял решение, и ты должна его уважать.
— Какое решение? Бросить жену и дочь ради женщины, которая тебя не помнила тридцать два года?
— Она помнила. Просто не могла найти.
— Костя, ты жил по тому же адресу. По тому же, понимаешь? Если бы она захотела — нашла бы за один день.
— Отец запретил ей.
— Отца нет уже три года. Где она была эти три года?
Костя нахмурился.
— Она не знала, что он умер.
— Господи, Костя... Интернет, справочные, соседи. Любой человек, который действительно хочет найти, — находит. А она написала тебе только тогда, когда ей понадобились деньги. Это же очевидно.
— Тебе просто завидно, что у меня появилась родная мать, — вдруг сказал он. — Ты всегда боялась, что она вернётся.
Эти слова ударили сильнее пощёчины.
— Я не боялась, Костя. Я надеялась, что этого никогда не случится. Ради тебя надеялась, не ради себя. Потому что знала — она тебя снова ранит.
— Ты её не знаешь.
— Я знаю тебя. И вижу, что с тобой происходит.
Костя развернулся и ушёл, не попрощавшись. Нина стояла у проходной и смотрела ему вслед. Ей казалось, что она хоронит его во второй раз.
В мае Светлана позвонила сама. Нина не узнала номер и ответила автоматически.
— Нина Сергеевна? Это Светлана. Мать Кости.
Голос был вкрадчивый, масляный. Нина сразу напряглась.
— Что вам нужно?
— Поговорить. Мы с вами взрослые женщины, должны найти общий язык.
— Мне не о чем с вами разговаривать.
— А вот зря вы так. Костик очень переживает, что вы с ним поссорились. Может, если бы вы были помягче, он бы не отдалился.
Нина почувствовала, как закипает злость. Эта женщина учит её, как общаться с сыном, которого она растила двадцать семь лет.
— Слушайте меня внимательно, — сказала она холодно. — Я не знаю, зачем вы вернулись, но подозреваю, что не ради материнской любви. И рано или поздно Костя это поймёт.
— Он уже понял, кто его настоящая семья, — парировала Светлана. — Как говорится, кровь не водица, Нина Сергеевна. Вы для него всегда были чужой.
— Вы закончили?
— Почти. Хотела только предупредить, что Костик собирается оспорить право собственности на квартиру. Ну, ту, которую Виктор оставил. По закону она ему положена как сыну.
— Эта квартира оформлена на меня.
— Посмотрим. Юрист говорит, что есть варианты.
Нина положила трубку. Руки немного дрожали, но не от страха — от ярости. Эта женщина явно рассчитывала запугать её и выманить жильё. Только она не знала всей истории.
Виктор, царствие ему небесное, был человеком мягким, но не глупым. Он рассказал Нине про Светлану через год после свадьбы, когда понял, что она никуда не денется.
— Я не хотел тебя пугать, — говорил он тогда. — Но ты должна знать. Она может объявиться в любой момент.
— И что тогда?
— Тогда мы справимся. Вместе.
Он оформил договор дарения на квартиру на Нину ещё в две тысячи пятом году. Нина тогда сопротивлялась, говорила, что это неправильно, что жильё должно достаться Косте. Виктор покачал головой.
— Если она вернётся, Костя ей всё отдаст. Он добрый мальчик, он не сможет отказать. А ты сможешь.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что ты его любишь больше, чем себя. А она любит только себя.
Тогда эти слова казались излишней предосторожностью. Теперь Нина понимала: Виктор знал Светлану гораздо лучше, чем она думала.
Костя появился на пороге в начале июня. Вид решительный, но глаза бегают.
— Мам, нам нужно поговорить о квартире.
— Заходи.
Он прошёл на кухню, сел на своё обычное место. Нина налила ему чаю, как делала тысячу раз.
— Я консультировался с юристом, — начал он. — По закону эта квартира должна была достаться и мне тоже. Отец не имел права единолично распоряжаться совместно нажитым имуществом.
— Это не совместно нажитое имущество, Костя. Квартиру твой отец получил ещё до брака со Светланой. Она была его личной собственностью.
— Всё равно. Ты не кровная родственница, ты не имеешь права на неё.
Нина смотрела на него и не узнавала. Это был не тот мальчик, который приносил ей одуванчики и называл самой лучшей мамой на свете.
— Чего конкретно ты хочешь, Костя?
— Светлане негде жить. Её выселяют из квартиры за долги. Я хочу, чтобы ты съехала и отдала квартиру ей.
— Мне съехать? Куда?
— На дачу. Или сними что-нибудь. У тебя же есть сбережения.
Нина помолчала. Потом встала и принесла папку из комода в спальне. Положила перед Костей на стол.
— Что это?
— Договор дарения. Твой отец оформил квартиру на меня в две тысячи пятом году. Официально, через нотариуса, со всеми печатями. С тех пор прошло больше десяти лет — срок исковой давности истёк.
Костя взял документ. Читал долго, перечитывал, хмурился.
— Это подделка.
— Можешь проверить. Нотариус ещё работает, контора на Ленинградском проспекте.
— Отец не мог так поступить. Это моё наследство.
— Твой отец именно так и поступил. Потому что знал: однажды появится Светлана и попытается тебя использовать.
Костя поднял глаза. В них была такая обида, что Нина на секунду пожалела о своих словах.
— Ты знала. Всё время знала, что квартира твоя, — и молчала?
— Я надеялась, что это никогда не понадобится. Надеялась, что ты не дашь себя обмануть.
— Никто меня не обманывает. Светлана — моя родная мать, и я хочу ей помочь.
— Помогай. Своими деньгами, своим временем. Но моя квартира останется моей.
Костя встал. Лицо красное, руки сжаты в кулаки.
— Я думал, ты меня любишь.
— Я тебя люблю, Костя. Именно поэтому не даю тебе совершить ошибку, о которой ты потом будешь жалеть всю жизнь.
— Какую ошибку? Помочь матери?
— Она тебе не мать. Мать не бросает ребёнка. Мать не исчезает на тридцать два года. Мать не появляется только тогда, когда ей нужны деньги.
— А кто мне тогда мать? Ты, что ли?
Нина посмотрела на него долгим взглядом.
— Я думала, что да. Видимо, ошибалась.
Костя развернулся и вышел, хлопнув дверью.
Лето прошло в тишине. Костя не звонил, не писал, не приезжал. Нина узнавала о нём от Лены, которая теперь жила отдельно и подала на развод.
— Он совсем потерял себя, мама Нина. Продал машину, чтобы отдать её долги. Собирается брать ещё один кредит.
— А работа?
— На работе тоже проблемы. Начальство недовольно, что он постоянно отпрашивается.
Нина иногда звонила Дашке, разговаривала с внучкой по видеосвязи. Девочка скучала по папе, не понимала, почему он редко приезжает.
— Ба, а ты приедешь на мой день рождения?
— Приеду, солнышко. Обязательно приеду.
В сентябре позвонила незнакомая женщина, представилась соседкой Светланы.
— Вы ведь Нина Сергеевна? Мать Константина?
— Можно и так сказать.
— Я хочу вам кое-что рассказать. Просто совесть замучила.
Соседка рассказала, что Светлана последние месяцы хвасталась всему дому, как ловко обманула сына, которого не видела тридцать лет. Говорила, что парень оказался «золотой жилой» — доверчивый, как телёнок. Что скоро она переедет в хорошую квартиру в центре, а про эту халупу забудет как страшный сон.
— Она про вас тоже говорила, — добавила соседка. — Что вы ей мешаете, но скоро она от вас избавится. Что сынок всё сделает, как она скажет.
Нина поблагодарила женщину и положила трубку. Потом долго думала — стоит ли рассказывать об этом Косте. Решила, что стоит.
Он не поверил. Сказал, что соседка врёт, что все завидуют Светлане, что Нина специально нашла эту женщину, чтобы настроить его против родной матери.
— Ты её ненавидишь, потому что боишься потерять контроль, — говорил он по телефону. — Всю жизнь командовала мной, а теперь я вырвался.
— Костя, я никогда тобой не командовала.
— Да ладно. Учись, женись, работай. Всё по твоей указке.
— Я хотела, чтобы ты был счастлив.
— Я теперь сам решаю, что делает меня счастливым.
Нина повесила трубку. Она смотрела на фотографии на стене — маленький Костя улыбается беззубой улыбкой, Костя-подросток обнимает её на выпускном, взрослый Костя стоит рядом с ней на своей свадьбе. И думала: все эти годы, оказывается, ничего не значили.
В октябре грянул гром. Светлану задержали за мошенничество. Оказалось, что Костя был не единственным её «потерянным ребёнком». За последние десять лет она провернула подобную схему минимум с тремя людьми. Находила через интернет одиноких мужчин, чьи матери исчезли в детстве, рассказывала им душещипательные истории, вытягивала деньги.
Костя позвонил ночью, голос убитый.
— Мам...
Она молча ждала.
— Мам, ты была права. Она всё это время меня использовала.
— Я знаю.
— Я такой дурак. Господи, какой же я дурак... Я всех потерял. Лену, Дашку, тебя.
— Меня ты не потерял.
— Правда?
Нина вздохнула.
— Приезжай завтра. Поговорим.
Он приехал утром. Постаревший, осунувшийся, с красными глазами. Сел на кухне, опустил голову.
— Я столько всего тебе наговорил. Такого, за что нужно на коленях прощения просить.
— Не нужно на коленях. Просто сядь и выпей чаю.
Они сидели молча, как раньше, когда он приходил из школы расстроенный. Нина не торопила, не читала нотаций, не говорила «я же предупреждала». Просто была рядом.
— Она мне такое рассказывала... — начал он наконец. — Как она меня любила, как страдала без меня. Я верил каждому слову. Мне так хотелось верить.
— Я понимаю.
— Ты не понимаешь. Всю жизнь я знал, что меня бросили. Что моя родная мать меня бросила. И вот она появляется — и говорит, что всё было не так, что она всегда меня любила. Это было как исцеление какой-то раны.
— Костя, я не знала, что ты так чувствовал. Ты никогда не рассказывал.
— А как я мог рассказать? Ты была такой хорошей, ты столько для меня делала. Как я мог сказать, что мне всё равно не хватало той... настоящей?
Нина помолчала. Потом положила ладонь на его руку.
— Я не обижаюсь, Костя. Ты имел право на эти чувства.
— Имел, но не имел права так с тобой обращаться. Ты меня вырастила. Всю жизнь со мной возилась. А я назвал тебя женой отца.
— Ты был в отчаянии.
— Это не оправдание.
— Это объяснение. И мне его достаточно.
Костя поднял голову. В глазах стояли слёзы.
— Ты правда меня прощаешь?
— Я и не сердилась. Ну, может, немного. Но я слишком долго тебя люблю, чтобы из-за этого перестать.
Лена с Костей так и не помирились. Развод оформили в ноябре, Дашку поделили по дням, как обычно бывает. Костя долго выплачивал кредиты, продал почти всё, что у него было. Жил теперь в комнате в коммуналке, приезжал к Нине каждые выходные.
Иногда она смотрела на него и видела того же мальчика с мороженым на штанах. Только теперь он сам вытирал свои штаны, и не всегда получалось.
— Мам, а ты когда-нибудь думала, что я — не родной? — спросил он однажды.
— Никогда.
— Даже когда я тебе такое говорил?
— Даже тогда. Ты мой сын, Костя. Не потому что я тебя родила, а потому что выбрала.
Он молчал, глядя в чашку.
— Папа знал, что она вернётся, да? Поэтому оформил квартиру на тебя.
— Он тебя очень любил. И хотел защитить.
— От меня самого.
— От твоей доброты. Это не одно и то же.
Костя невесело усмехнулся.
— Вот тебе и кровное родство. Чужая женщина меня защитила, а родная мать обобрала.
— Я не чужая, Костя.
— Я знаю, мам. Теперь знаю.
На Дашкин день рождения Нина приехала с огромным тортом в форме замка. Девочка визжала от восторга, бегала вокруг стола, не могла усидеть на месте.
— Ба, это самый лучший торт в мире!
— Для самой лучшей внучки в мире.
Костя стоял в стороне, смотрел на них с тихой радостью. Потом подошёл, обнял Нину за плечи.
— Спасибо тебе, мам.
— За торт?
— За всё.
Лена позвала их к столу, и они пошли резать этот торт, который Нина пекла полночи — хотела, чтобы всё было идеально. Дашка задула свечи, загадала желание, и все сделали вид, что не знают, о чём она загадала.
А Нина смотрела на сына, который снова был рядом, и думала: Виктор оказался прав. Она смогла. Смогла не сломаться, смогла не отдать то, что ей доверили. И смогла простить — хотя это было труднее всего.
Кровь, может, и не водица. Но любовь — настоящая любовь — крепче любой крови. Это она знала точно.