Голый палец торчал из дырявого тапка. Галина смотрела на ноги свекрови и не могла отвести взгляд — протёртая до дыр подошва, заштопанный халат, который Зинаида Павловна носила ещё пять лет назад. В холодильнике — кефир, три яйца и засохший кусок сыра в промасленной бумаге.
А ведь они с Лёшей три года переводили ей по пятнадцать тысяч каждый месяц.
Эта мысль не давала покоя всю дорогу домой, а потом — ещё две недели. И когда Галина помогала мужу разбирать старые документы в шкафу, она уже знала, что будет искать. Выписки, квитанции, какие-то справки — всё в одной папке, перетянутой аптечной резинкой. Среди бумаг лежала распечатка банковских переводов.
— Лёш, а ты маме сколько в месяц отправляешь?
— Пятнадцать, — не отрываясь от своих бумаг, ответил муж. — Мы же договаривались, ты сама была за.
Галина была за. Три года назад, когда свекровь осталась одна после смерти мужа, они с Лёшей сели и посчитали: пенсия у Зинаиды Павловны маленькая, дом старый, расходы на лекарства, продукты. Решили помогать. У Лёши была ещё сестра Ира в Перми, но та сама еле сводила концы с концами, растила дочку одна. Так что помощь матери легла на них с Лёшей.
Пятнадцать тысяч каждый месяц — не последние деньги, но и не лишние. Галина тогда сама предложила, потому что понимала: это правильно, это по-человечески, и вообще — свекровь всё-таки, не чужой человек.
— Лёш, тут за три года почти пятьсот сорок тысяч выходит, — Галина водила пальцем по строчкам. — Это только переводами. А ты же ещё наличными возил.
— Ну да, на праздники, на день рождения. И что?
— Да ничего. Просто думаю.
Думала Галина вот о чём: на майские, три недели назад, Зинаида Павловна встретила их на пороге как нищенка. Тот самый халат, те самые тапки. И тот самый пустой холодильник.
— Мам, ты чего не купишь себе нормальной еды? — спросил тогда Алексей.
— А на что, сынок? — Зинаида Павловна театрально развела руками. — Я же одна, пенсия копеечная. Вон, даже крышу подлатать не могу, течёт в сенях.
Они тогда оставили ещё десять тысяч сверху. Лёша сам ездил договариваться с мастерами из соседней деревни, чтобы посмотрели. Те назвали цену — сорок тысяч с материалом. Зинаида Павловна отмахнулась: дорого, обойдусь, подставлю тазик.
Тазик. При пятнадцати тысячах в месяц.
— Слушай, а давай я Маринке позвоню, — предложила Галина мужу.
Маринка — соседка свекрови, они дружили лет двадцать. Если кто и знает, как живёт Зинаида Павловна на самом деле, так это она.
— Зачем? — насторожился Лёша.
— Да просто так. Узнаю, как там мама твоя.
Лёша пожал плечами и ушёл смотреть футбол.
Маринка взяла трубку после третьего гудка.
— О, Галочка, здравствуй! Случилось что?
— Да нет, Марин, всё нормально. Просто хотела спросить — как там Зинаида Павловна? Мы были недавно, вроде всё в порядке, но я переживаю.
Маринка помолчала. Вздохнула.
— Галь, ты меня прости, что я так прямо скажу. Но Зина твоя — она ведь ни копейки на себя не тратит.
— В смысле?
— В прямом. Я же вижу, как она живёт. Вроде сын помогает, ты сама говорила. А она ходит как нищая. Я ей своё старое пальто отдала в том году — радовалась, как ребёнок. А потом узнала: деньги она все на вклад откладывает. Каждую копейку.
— Какой вклад?
— Вклад. Она сама хвалилась — мол, на похороны коплю, чтобы детям не обузой быть.
На похороны.
Галина молча слушала, как в голове складывается картинка. Пятнадцать тысяч в месяц. Три года. Плюс пенсия. Минус — три яйца в холодильнике и штопаный халат.
— Марин, спасибо тебе.
— Галь, ты только Лёшке скажи аккуратно. Мужики про матерей своих плохого слышать не хотят.
Галина сказала. Не сразу, а через неделю, когда свекровь позвонила и между делом пожаловалась, что таблетки подорожали и ей теперь на них не хватает.
— Мам, давай пришлю на таблетки отдельно? — предложил Лёша.
— Да ладно, сынок, сама как-нибудь. Вы и так даёте, сколько можете. Я понимаю — у вас семья, расходы.
Когда он положил трубку, Галина рассказала про разговор с Маринкой. Лёша слушал молча, хмурился. Потом сказал:
— Ну и что? Может, она правда боится, что на похороны не хватит.
— Лёш, я посчитала. Если она откладывала хотя бы половину того, что ты давал, там уже тысяч триста. Плюс пенсия. Какие похороны стоят триста тысяч?
— Может, хочет памятник хороший.
— Памятник можно за пятьдесят поставить приличный. За семьдесят — с оградой. Я узнавала.
— Зачем узнавала?
— Затем, что у меня тоже мама не вечная. Мы с сестрой давно посчитали, чтобы потом не метаться.
Лёша сидел молча, ковырял ногтем скатерть.
— Допустим, ты права. И что мне делать? Потребовать отчёты?
— Просто съезди и поговори. По-человечески.
Он поехал в субботу. Один. Вернулся поздно вечером — потерянный, с пустыми глазами. Сел на кухне, попросил чаю.
— Ну что там?
— Поговорили.
— И как?
— Плохо.
Он обхватил кружку обеими руками, будто грелся.
— Она не понимает, зачем я так. Говорит, деньги — это свобода. А продукты — это зависимость. Что я хочу её контролировать.
— Контролировать?
— Её слова. «Ты хочешь знать, что я ем и что ношу. А деньги мои — я с ними что хочу делаю».
— Но они не её, Лёш.
— Я знаю. А она не считает. Говорит: «Ты дал — значит, мои. А что я с ними делаю — не твоя забота».
Галина села рядом, положила руку ему на плечо.
— Жалеешь?
— О чём?
— Что начал так. Может, надо было по-другому.
— А как? Я три года давал деньги. Думал — мать живёт хорошо. А она в дырявых тапках по двору ходит и соседям жалуется, что сын мало помогает.
Он поднял на неё глаза — красные, воспалённые.
— Три года, Галь. Пятьсот тысяч. Она ничего на себя не потратила. Ни рубля.
Зинаида Павловна не звонила две недели. Лёша сам набирал каждые три дня, спрашивал про здоровье. Она отвечала коротко, сухо, обиженно.
Потом позвонила Ира — сказала, что мать хочет её видеть. Прилетела из Перми, пробыла три дня, вернулась и отчиталась:
— Лёша, мама плохо выглядит. Похудела.
— Она ест то, что я заказываю?
— Говорит — ест. Но мне кажется, отдаёт соседям. Или выбрасывает.
— Зачем?
— Из принципа. Обижена, что деньги не даёшь. Говорит — унижение.
Лёша помолчал.
— Ира, ты ей деньги оставила?
Пауза.
— Немного. Она просила.
— Сколько?
— Двадцать тысяч.
— Зачем?
— Лёш, она моя мать тоже. Я хочу помочь.
— Ты ей за два года ни копейки не прислала.
— Не ссорьтесь, — вмешалась Галина. — Ира имеет право.
— Имеет, — согласился Лёша. — Только пусть потом не удивляется, куда они денутся.
Прошло полгода.
Лёша продолжал заказывать матери продукты и вещи — через интернет, с доставкой. Крупы, мясо, овощи. Тёплый халат. Новые тапки. Свекровь перестала жаловаться родственникам — то ли смирилась, то ли устала.
Маринка передавала: Зинаида Павловна выглядит лучше, поправилась, халат новый носит не снимая.
— Лёш, может, хватит уже? — спросила однажды Галина. — Может, пора опять деньгами?
— Нет. Она нормально живёт. Первый раз за много лет — нормально. Пусть так и будет.
— Она всё равно копит. Пенсию никто не отменял.
— Пусть копит. Это её пенсия. А мои деньги — на еду и одежду.
Зинаида Павловна умерла через два года.
Тихо, во сне, в своей кровати. Маринка нашла её утром, когда пришла проведать.
Похороны организовывал Лёша. Гроб, оградка, место на кладбище рядом с отцом. Ира прилетела на три дня, привезла дочку — двадцатитрёхлетнюю Вику.
После поминок нотариус огласил завещание.
Зинаида Павловна оставила дом — обоим детям поровну. А вот вклад с накоплениями — любимой внучке Виктории.
На книжке лежало восемьсот семьдесят три тысячи рублей.
— Мам, я не знала, — растерянно сказала Вика. — Бабушка не говорила.
— Всё нормально, — ответила Ира. — Бабушка тебя любила.
Лёша молчал. Галина видела, как он стиснул зубы, но не произнёс ни слова.
Потом, дома, она спросила:
— Не будешь оспаривать?
— Что там оспаривать? Она имела право завещать кому хочет.
— Но это же твои деньги. Ты три года кормил её, одевал, возил к врачам.
— Я не для этого.
Он стоял у окна, смотрел на пустую улицу.
— Я хотел, чтобы она жила нормально. Ела нормально. Не голодала. Не мёрзла.
— И что в итоге?
Лёша помолчал долго. Потом сказал — тихо, как самому себе:
— В итоге — два года. Два года она жила нормально. Я это видел. Она была сытая, в новой одежде, к врачу ходила вовремя. Ворчала, обижалась, жаловалась. Но жила. Понимаешь? Жила — а не существовала впроголодь, откладывая каждую копейку на собственные похороны.
— А деньги?
— А деньги — это её страх. Она всю жизнь боялась остаться без копейки. И умерла с деньгами. Почти миллион на книжке. Наверное, ей так было спокойнее.
Галина хотела сказать что-то ещё, но промолчала.
Вика перед отъездом подошла к дяде, неловко обняла.
— Дядь Лёш, я бабушкины деньги потрачу на что-нибудь хорошее. На учёбу. Или квартиру сниму нормальную.
— Трать, — кивнул он. — Твои деньги. Бабушка хотела, чтобы они у тебя были.
Когда машина уехала, Галина спросила:
— Ты серьёзно не злишься?
— Злюсь, — сказал он. — Но не на Вику. И даже не на мать.
— А на кого?
Он долго молчал.
— На себя, наверное. Что раньше не понял. Она же не деньги копила — она страх свой кормила. А я три года думал, что даю на жизнь. А давал на страх. Когда перестал давать — она хоть жить начала.
Он отвернулся к окну.
— Жаль, что всего два года.
Галина подошла, взяла его за руку. Так они и стояли — молча, глядя на вечернюю улицу.
Восемьсот семьдесят три тысячи на книжке.
И два года нормальной жизни.
Интересный получился размен.