Выходные прошли весело и с пользой. Мы с Полей узнавали друг друга. Рисовали каляки-маляки, которые в её глазах были шедеврами, лепили из пластилина уродливых, но очень любимых зверушек, учили цвета и геометрические фигуры. Создали подарок папе на большом листе ладошками. Это особенно понравилось Поле. Рисовать пальчиками, ладошками. У неё прекрасная память — схватывала все на лету. Она уже знала, сколько ей лет, своё полное имя, даже отчество и фамилию выговаривала с серьёзным видом. Осталось выучить адрес, но это уже задача посерьёзнее. Как и все дети, она была почемучкой, её вопросы сыпались, как горох из дырявого мешка: «Почему небо голубое?, Почему вода мокрая? », «А кот Маркиз любит манную кашу? А усы почему такие длинные?», «Почему у папы на руках картинки?». На последнее я отвечала уклончиво: «Это… взрослые рисунки». И быстро переводила разговор на что-нибудь нейтральное.
В понедельник за нами приехал водитель ровно в девять. Я собрала небольшую сумку — сменную одежду, планшет, тапочки , на всякий случай для его холодной крепости. Дорога до центра прошла в тревожном ожидании: испугается ли Поля, заплачет? Но нет. Она послушно поцеловала меня в щёку и пообещала «крепко-крепко ждать после сна». Её доверие было и трогательным, и тяжким грузом.
У меня сегодня было пять часов занятий с моими ребятами. Их проблемы, их маленькие победы на мгновение затмили заботы о Поле. Но лишь на мгновение. В перерыве коллега осторожно спросила: «Вероника, а правда, что ты теперь няньчишь ребёнка того… Глеба Чернова?» Хоть наш город почти миллионник , но... спрятаться не возможно . Пришлось снова повторять заученную формулу: у нас у всех статус ИП, частная практика не запрещена. А в голове крутилось: «Да, того самого. И это ещё цветочки».
И снова звонок от него, как по расписанию, прерывая прощание с последним маленьким клиентом.
— Вероника Валентиновна, вы уже освободились? — Голос был ровным, деловым.
— Да. Сейчас немного наведу порядок здесь и свободна до завтра.
— Хорошо. Мы подъезжаем с Полиной.
Я вздохнула. Теперь придётся отвечать на вопросы опять , здесь, на работе. Он — личность слишком заметная, чтобы пройти незамеченным.
Оделась и вышла на крыльцо центра. Воздух был ещё прохладным, но в нём уже витало обещание тепла — странная, волнующая смесь запахов: талого снега, влажной земли и далёкого дыма. Такое бывает только ранней весной. Я глубоко вдохнула, пытаясь ухватить эту свободу…
И её отрезал чёрный, брутальный силуэт внедорожника, бесшумно подкатившего к самому бордюру. Глеб вылез, распахнул заднюю дверцу. Его взгляд на мгновение встретился с моим — оценивающий, неспешный.
— Прошу, — произнёс он, и в этом слове звучала не просьба, а констатация факта моего перемещения.
— Никааа! А мы… мы тебе… цветы! — радостно выпалила Поля, высовываясь из салона.
На переднем сиденье стояла большая, но корзина, полная подснежников. Хрупкие, белые, голубые , с зелёными стебельками. Картина была настолько несовместимой с интерьером машины и её владельцем, что у меня перехватило дыхание. Я вспомнила сказку «Двенадцать месяцев».
— Надеюсь, в лес за ними не ходили? — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.
Глеб обернулся, его взгляд скользнул по моему лицу, и уголок строгого рта дрогнул — почти улыбка, но недоделанная.
— Нееет! Папа купил все цветы у бабушек. Все-все! Все купил, ничего не оставил! — поспешила заверить Поля.
— Поля! — фыркнул Глеб, садясь за руль. — С тобой только в тыл врага идти. Выдашь с потрохами.
— А что такое «тыл»? А что такое поторохи? И зачем нам враги? — тут же последовал детский, невинный вопрос.
Он ляпнул, а расхлёбывать опять мне. Всю дорогу я объясняла эти «взрослые» слова на детском языке, потом рассказывала про сказку про подснежники, пообещав почитать её вечером.
И вот мы снова в его квартире. Пространство, залитое холодным светом, по-прежнему давило на меня своей стерильной пустотой. Это была чисто мужская берлога, куда детские игрушки вносили лишь жалкий, неуместный диссонанс. Мы с Полей готовили ужин — сегодня кролик в сметане с тушёными овощами. Глеб заперся в кабинете.
Сначала доносился лишь приглушённый гул делового разговора, но потом голоса из кабинета стали нарастать, и вскоре Глеб уже орал на кого-то, не выбирая выражений. Грубый, раскатистый мат пробивался сквозь дверь, заставляя меня вздрагивать. Я тут же запела громче какую-то детскую песенку, пытаясь перекрыть этот поток агрессии для ушей Поли, отвлечь ее. «Вот тебе и договор, Глеб Геннадьевич, — думала я с горькой усмешкой. — Забыл о нём в первую же минуту скандала».
Ужин прошёл под непрекращающийся щебет Поли, которая с энтузиазмом рассказывала о том, как мы «колдовали» на кухне. После еды Глеб, к моему удивлению, не убежал в кабинет, а присоединился к нам. Мы играли втроём в настольную игру , потом в куклы. Он был «папой». Я видела его лицо в эти минуты: сначала — напряжённое, неловкое, потом — постепенно смягчающееся, а в момент, когда Поля обыграла его с хохотом, на нём даже мелькнуло что-то вроде растерянной нежности. И в куклы он играл...прямо настоящий папа . «Привыкай, — думала я. — Привыкай быть не хозяином, а просто папой».
Купание было долгим и весёлым с флотилией игрушечных корабликов. Потом — сказка (про подснежники, конечно), и девочка уснула почти мгновенно.
— Вероника Валентиновна, а может… — начал Глеб, выйдя за мной в коридор.
— Нет, — мягко, но твёрдо перебила я. — Мы же договорились? Сейчас сварю кашу на завтра. Поля любит манную. Варенье есть?
— Куплю.
— Нет, я дам. У меня домашнее, вишнёвое и клубничное. Она такое любит. Без химии.
Он кивнул, не споря. — Хорошо.
Меня отвёз домой всё тот же молчаливый водитель. Я вручила ему банки с вареньем и половину оставшегося яблочного пирога. «Для Поли», — сказала я, хотя понимала, что это попадет в рот и к нему ,папе.
Так прошла вся неделя. Я металась между своим миром и его, чувствуя себя связующим звеном в разорванной цепи. Уставала до состояния выжатого лимона , не столько физически, сколько морально. Постоянное напряжение, необходимость быть начеку, сглаживать углы, фильтровать его реальность для детских ушей.
А в пятницу случился тот самый «форс-мажор». Поставщик алкоголя для клубов, некто с говорящей фамилией Бессмертный, решил сжульничать, подсунув палёную партию. Глеб взбеленился. Его рёв из кабинета сотрясал стены. «Ох, хоть бы ты, Бессмертный, и правда оказался бессмертным, — думала я в ужасе, прижимая к себе испуганную Полю. — А то Глеб тебя в мелкие кусочки разорвёт и в пыль ». И снова — мат, грубый, как удар кулаком по столу. А ведь он уже трижды обещал выражаться прилично. Словно клятвы для него были просто дымом.
Я, не дожидаясь конца скандала, быстро собрала вещи Поли.
— Мы едем к Маркизу, — объявила я ей, и в моём голосе прозвучала такая твёрдость, что девочка лишь кивнула, широко раскрыв глаза.
Я увезла её к себе. Оля, узнав, была на седьмом небе от счастья — все выходные провела с нами, устраивая домашние киносеансы, блинные марафоны и уроки рисования на обоях (к счастью, старых, которые я и так собиралась менять).
Мама в субботу, как всегда, засыпала вопросами. Пришлось снова юлить, уклоняться, прятать правду за ширмой «очень занятого важного клиента».
— Ник, — сказала Оля вечером воскресенья, когда Поля наконец уснула после дня, насыщенного впечатлениями. — Может, правда, бросишь всё в центре и займёшься только Полей? Он платит ведь более чем хорошо. А ты… — она пристально посмотрела на меня, — ты за эту неделю в панду превратилась. Никакие патчи и филлеры тут не помогут. Ты на износе.
Я откинулась на спинку стула , закрыв глаза. Усталость накатывала тяжёлой, тёплой волной.
— Не знаю, Оль. Если честно, я морально выжата. Но это же… там жить. Фактически. А Маркиз? Он не переедет в ту бетонную коробку. И я… — я открыла глаза, глядя в потолок, — я не уверена, что выдержу постоянное соседство с этим вулканом. Он опять орал так, что, кажется, стёкла дрожали. А Поля… она слышала. Видела мой страх. Я не могу воспитывать ребёнка в атмосфере ежедневных сражений. Но и бросить её там одну с ним… не могу.
— Значит, надо ставить ультиматум, — твёрдо сказала Оля. — Или он учится себя контролировать, или ты уходишь. И точка. Деньги — деньгами, а нервы дороже. И здоровье.
Она была права. Но мысль о том, чтобы снова вступить в открытую конфронтацию с Глебом Черновым, заставляла меня внутренне сжиматься. Я была такой уставшей, что мечтала лишь об одном: чтобы мир стал тихим, предсказуемым и пахнущим домашним вареньем. А он пах порохом, деньгами и грубой силой. И завтра снова предстояло войти в этот мир.