Наш новый быт был соткан из тихих чудес. Утро начиналось не с телепатического крика о кофе, а с его настоящего запаха, который приносил слуга в мои покои, смешиваясь с ароматом свежей выпечки. Мы завтракали в его солнечном кабинете, где я, отодвинув в сторону государственные бумаги, расстилала свои черновики. Люциан, с насупленными бровями, правил указы об облегчении налогов для ремесленников, а я в это время вписывала в реплики героя-паладина его же, Люцианову, язвительную интонацию. Он замечал, хмыкал, и в воздухе повисала мысль, ясная, как колокольный звон: «Пасквилянтка. И рифма в тринадцатой строке хромает». Я тут же мысленно парировала: «Зато в ней больше правды, чем в вашем параграфе о сборе яблочного налога. И это не пасквиль, это тонкая сатира!» Споры о реформах и рифмах плавно перетекали в деловую часть дня, а по ночам мы находили друг друга на плоской крыше западного флигеля, под звездами, где можно было просто молчать, слушая, как наши мысли переплетаются в тихий, уютный хор, уже без прежней боли, а с глубинным пониманием.
Идиллию нарушил срочный вызов в Запретный Архив.
Это место, куда не ступала нога посторонних уже столетия, пахло пылью, пергаментом и грозовой статикой застывшей магии. Воздух был густым, словно сироп. Страж-архивариус, существо, больше похожее на оживший переплет, провело нас узким коридором между стеллажами, уходящими ввысь в кромешную тьму. В глубине, в цилиндрическом зале без окон, находился Пьедестал Неприкосновенности — магический контур, мерцавший тусклым серебром. Внутри контура лежала бархатная подушка. На подушке ничего не было.
— «Орденский Кодекс» похищен прошлой ночью, — голос архивариуса скрипел, как несмазанная дверь. — Охранные чары не сработали. Их… обошли.
Люциан склонился над пьедесталом, его лицо стало резким, профессиональным. «Здесь нет следа взлома. Ни энергетического, ни физического. Как будто книга просто испарилась».
Но след был. Не магический. Я заметила его первой — крошечный клочок бумаги, зацепившийся за резную ножку пьедестала. Не пергамент, а дешевую театральную бумажку. Я подняла ее. На ней был напечатан текст, кривой и смазанный, будто с древнего клише:
«…И КРОВЬ ПРЕДАТЕЛЯ ОРОСИТ СКРИЖАЛИ,
КОГДА ПОСЛЕДНИЙ АКТ НАСТАНЕТ.
ЗРИТЕЛЬ В ПАРТЕРЕ СТАНЕТ АКТЕРОМ,
А МИР — ЕГО ТЕСНОЙ КЛЕТКОЙ.
(ДЕЙСТВИЕ III, ЯВЛЕНИЕ V)»
— Это… «Корона из пепла», — прошептала я. — Кровавая трагедия Галлиуса Ужасного. Совсем не в духе времени. Ее уже лет сто не ставили.
Люциан взял у меня из рук обрывок. «Вор оставил нам… реплику? Это вызов?»
— Нет, — сказала я вслух, ощущая мурашки на коже. — Это не вызов. Это… афиша.
Наше расследование пошло по театральным задворкам. От «Вестника магических искусств» до старого суфлера из Королевского театра мы вышли на шепот о «Гримёрной». Не театре, а клубе. Месте, где собираются те, кому сцена Большого Театра кажется слишком бледной, а жизнь — слишком пресной. Он располагался в катакомбах под старым кладбищем Альтриум, куда можно было попасть только по приглашению, оформленному как театральная программа с кроваво-красным тиснением.
Добыть приглашение оказалось проще простого. Я написала одностраничную пьесу-монолог «Плач гаргульи» — нарочито вычурную, депрессивную и наполненную пафосным отрицанием реальности. Ее хватило, чтобы нас сочли своими. Люциан, загримированный под надменного меланхоличного аристократа (в чем ему помогала лишь тушь для ресниц и чуть более резкая линия бровей), был моим «покровителем».
«Гримёрная» оказалась не просто подпольной сценой. Это был храм. Воздух был густ от ладана и какого-то сладковатого, дурманящего дыма. Зрители, человек двадцать, сидели в бархатных креслах, но их лица были застывшими масками экстатического ожидания. Сцена представляла собой черное зеркало, обрамленное резными костяными фигурами, держащими вечные светильники. Не было оркестра, не было суфлера. Была лишь гнетущая тишина.
Представление началось с того, что из темноты вышли актеры. Их движения были безупречно плавными, неестественными. Кукловоды. Марионетки. Но ниток не было видно. Их лица были выразительными, но глаза… глаза были пусты, как стекло. Они разыграли сцену из той самой «Короны из пепла» — сцену предательства и убийства. И по мере действия магия в зале сгущалась. Я чувствовала, как наша с Люцианом связь, обычно живая и гибкая, натягивается, как струна, пытаясь противостоять внешнему давлению. Я увидела, как один из «зрителей», пожилой мужчина, вдруг замер, и по его щеке скатилась настоящая слеза. А на сцене актер, игравший жертву, в тот же миг… оживился. В его стеклянных глазах вспыхнула искра подлинного, животного ужаса. И тут же погасла.
«Они не играют, — с леденящей ясностью подумала я. — Они вытягивают. Вытягивают настоящие, сырые эмоции из публики и… вкладывают их в своих марионеток, чтобы те на миг стали «живыми». А зрители остаются опустошенными».
Люциан мысленно сжал мою руку: «Смотри. На заднем плане». В глубине сцены, в тени, стояла фигура в мантии, расшитой серебряными чернильными перьями. Он не двигался, лишь следил. И в его руках был фолиант в переплете из черной кожи и тусклого металла. «Орденский Кодекс».
После шоу, в прокуренной «артистической», заполненной опустошенными зрителями и безжизненными актерами, мы нашли того, кого искали. Его звали Маэстро Элидор. Он не был старым; ему можно было дать лет сорок, но в глазах его горел холодный, неугасимый огонь фанатика.
— Вы интересовались Кодексом, — сказал он без предисловий, его голос был мягким, убедительным, как голос рассказчика. — Не спрашивайте, как я знаю. В хорошей пьесе все выходы персонажей учтены.
— Зачем он вам? — спросил Люциан, голосом своего надменного персонажа. — Чертежи древних артефактов? Вы хотите их воссоздать?
Элидор слабо улыбнулся. — О, нет. Артефакты — лишь слова в предложении. Нас интересует сам язык. Синтаксис реальности. Мир, дорогие мои, — это текст. Неуклюжий, полный грамматических ошибок, скучных персонажей и предсказуемых сюжетных поворотов. Мы — «Хранители Сюжета». И мы — редакторы.
Он раскрыл Кодекс на странице с чертежом «Купола безмолвия». — Этот артефакт не блокировал связь. Он выделял ее, делал видимой, как жирный шрифт. Он показал нам главу под названием «Басендия». Следующий акт — ее правка. Завтрашнее представление — не просто спектакль. Это ритуал. Мы разыграем финальную сцену «Вечного Монарха» — пьесы, где король, чтобы спасти королевство, растворяет свою волю в магии, становясь марионеткой богов. Эмоции, вытянутые из избранной публики, станут чернилами. Чертежи из Кодекса — формулами нового сюжета. И Басендия проснется уже иной: с другим правителем, другой историей, другим… концом.
Он смотрел на Люциана с почти отеческой снисходительностью. — Вы, регент, так устали нести свое бремя. Мы освободим вас. Вы станете не управленцем, а символом. Вечным. Идеальным.
Это было похищение не книги, а будущего. И нас пригласили не как зрителей, а как ключевых персонажей в их sick пьесе.
Ночь мы провели в лихорадочных приготовлениях. Мы не могли просто явиться с гвардией. Ритуал мог быть прерван, а магия — выпущена на волю в хаотичном виде. Нужно было бороться их же оружием. Искусством. Но против лживого спектакля можно выставить только правдивую историю.
— Мы не можем просто написать новый финал их пьесы, — я металась по кабинету. — Их магия питается чужими эмоциями. Они сильны, пока зрители верят в их спектакль.
— Значит, нужно заставить зрителей поверить в наш, — тихо сказал Люциан. Он смотрел на черновики моих пьес, разбросанные по столу. — В историю, которая… настоящая.
Так родился наш план. Мы не будем ломать их ритуал. Мы встроимся в него. Станем частью спектакля. И в кульминационный момент… перепишем его изнутри.
На следующий вечер «Гримёрная» была полна. Воздух дрожал от напряженного ожидания. На сцене, среди декораций, напоминающих искаженный готический собор, лежал «Орденский Кодекс», открытый на нужной странице. Марионетки-актеры замерли в готовности. Маэстро Элидор вышел на авансцену.
— Дорогие гости! — его голос окутал зал, как паутина. — Сегодня вы не просто свидетели. Вы — соавторы. Вы подарите свои чувства, чтобы родился новый мир. Начинается последний акт!
Заиграла жутковатая, монотонная музыка. Актеры начали двигаться. На сцене разыгрывалась сцена добровольного порабощения монарха. И по мере действия я чувствовала, как из зала, из этих одурманенных, восторженных людей, тонкими серебряными нитями начинает сочиться энергия — страх, экстаз, покорность. Нитями тянулось к сцене, к Кодексу, начиная слабо светиться. Магия нарратива, темная и подчиняющая, крепла с каждой секундой.
Именно тогда мы вышли. Не со стороны зала. Из-за кулис, как и положено неожиданным персонажам в третьем акте. Я — в своем самом первом, запачканном блестками платье (мы нашли его в дворцовой прачечной). Он — в простом дублете, без регалий, с лицом, на котором читалась не театральная, а настоящая усталость.
Элидор замер. В его глазах мелькнуло удивление, затем — любопытство режиссера, увидевшего импровизацию. «Интересный поворот», — донеслась до меня его самоуверенная мысль.
— Стойте! — мой голос прозвучал на сцене впервые не как заклинание, а как реплика. Он дрожал, но был слышен. — Ваша пьеса лжива!
— Драматургия — всегда ложь, дитя, — мягко сказал Элидор. — Красивая ложь, которая становится сильнее любой правды.
— Нет, — вперед шагнул Люциан. Его голос был низким, твердым, лишенным придворной шелухи. — Самая сильная история — та, которая уже случилась. Та, в которой нет идеальных персонажей, где герой ворчит за завтраком, а ведьма пишет плохие стихи. Где спасают королевство не жертвой, а… совместным завтраком.
Он посмотрел на меня. И мы начали. Не спектакль. Мы начали рассказывать. Вслух. Перебивая друг друга, сбиваясь, безо всякого плана. Я — про его вечное недовольство и тайную любовь к дворцовому коту. Он — про мои ужасные рифмы и смех, который слышно из другого крыла дворца. Мы говорили про взрыв с блестками и зеленые усы. Про головную боль от связи и про то, как тихо стало, когда она превратилась из цепи в мост. Про страх в тронном зале и про то, как бумага и уголь оказались сильнее любого артефакта.
Мы не играли. Мы были собой. С нашей нервозностью, нашей неловкостью, нашими взглядами, полными не сценической, а настоящей любви. И что-то происходило. Темные нити, тянувшиеся от зрителей к Кодексу, начали колебаться. На лицах людей в зале заместо пустого экстаза появилось смятение, интерес, узнавание. Марионетки на сцене замерли, их запрограммированные движения прерваны. Магия «Хранителей Сюжета» питалась чужими, вытянутыми эмоциями. А мы дарили свои. Собственные. Добровольные. Живые.
Элидор понял. Его лицо исказилось гримасой ярости. — Нет! Вы ломаете сюжет! Вы вносите хаос! Стоп! Сила нарратива, подчини их!
Он взмахнул руками, направляя темную энергию спектакля на нас. Волна чужого намерения ударила в нас. Но она разбилась о простоту нашей правды. Мы стояли, держась за руки, и продолжали рассказывать нашу глупую, неидеальную, настоящую историю.
И тогда случилось невозможное. Страница «Орденского Кодекса», на которую лились чернила темного ритуала, вдруг вспыхнула чистым, золотистым светом. Свет шел не от нее. Он шел от нас. От нашей связи, от наших слов, сплетающихся в историю, которую не сочинили, а прожили. На пергаменте, поверх древних чертежей, стали проступать новые строки. Не клише «кровавой трагедии», а наш диалог. Наши мысли. Наши чувства.
Кодекс, инструмент переписывания реальности, начал записывать нашу реальность.
Свет стал ослепительным. Элидор вскрикнул, закрывая лицо. Его марионетки рухнули, как обрубленные. Зрители в зале заморгали, очнувшись от дурмана, с недоумением глядя вокруг. Черные нити магии испарились.
Когда свет угас, «Орденский Кодекс» лежал на сцене, открытый. Это была книга, на страницах которой теперь мерцали два переплетенных силуэта и строки, знакомые только нам двоим. Артефакт, созданный для искажения реальности, запечатлел в себе нашу правду и… нейтрализовался. Он стал памятником, а не оружием.
Элидора и его сообщников взяла под стражу королевская стража, вовремя вошедшая в «Гримёрную». Мы стояли на опустевшей сцене, среди декораций и лопнувших иллюзий.
— Итак, — сказал Люциан, вытирая со лба несуществующий пот (нервное напряжение было самым настоящим). — Мы только что победили темную магию нарратива… импровизированным диалогом.
— Самой дешевой театральной уловкой, — кивнула я, чувствуя, как дрожат колени. — Но, кажется, сработало.
— Потому что это была не уловка, — он взял мою руку и прижал к своей груди, где сердце билось так же часто, как у меня. — Это был лучший дуэт, который я когда-либо слышал. Без репетиций. Без грима. Только мы.
Мы покинули «Гримёрную», оставив позади тени и кулисы. Над нами простиралось настоящее, неотредактированное ночное небо Басендии, усыпанное звездами. Наше расследование было закончено, но мы понимали — это была только первая глава. «Хранители Сюжета» были разгромлены, но их вера в то, что мир — это текст, оставляла тревожный осадок. И где-то в кармане моего, теперь уже исторического, платья лежал крошечный обрывок с новой пометкой. «Сцена первая. Расследование окончено. Любовная история — продолжается. Авторы: Алиса и Люциан. Бессрочный аншлаг».