Пыль Запретного Архива и привкус театральной лжи еще не выветрились из памяти, как на наш стол легла новая депеша. Не сводка, а вопль, зашифрованный в сухих цифрах: три торговые флотилии, пятнадцать кораблей, два сотни душ — бесследно исчезли в районе под мрачным названием «Морская Паутина», к западу от Басендии. Ни обломков, ни сигналов бедствия. Только тишина, да панические слухи среди моряков о «поющих туманах», за которыми не возвращаются.
Люциан, как регент, не мог игнорировать такое. Приказ об инспекции в портовую твердыню — Соленую Гавань — был подписан в тот же вечер. Вопрос о моем сопровождении даже не обсуждался. Он просто вошел в мои покои, положил на стол второй, уменьшенный дорожный плащ и сказал мысленно, обволакивая слова теплой волной беспокойства и решимости: «Собирай свои чернила и самую тёплую шаль. У них там ветра с лезвиями».
Соленая Гавань встретила нас не городской суетой, а ревом. Ревом штормового ветра, рвущегося меж амбаров, криками чаек, похожих на летающих демонов, и глухим рокотом прибоя о гранитные молы. Воздух был влажным, солёным и тяжёлым, начиненным запахом рыбы, смолы и чего-то острого, почти электрического — магии, но не книжной. Здесь она витала в самом воздухе, пела в гуле ветра и шепталась в переплетении снастей.
Лорды-судовладельцы, чьи каменные дома-крепости нависали над портом, приняли нас с показным радушием, под которым сквозила стальная настороженность. Их лидер, лорд Харрик, человек с лицом, как у старого морского котика, уверял, что это просто «злой сезон» и происки недобросовестных конкурентов. Но его глаза, маленькие и чёрные, как базальт, бегали, когда он говорил о «Паутине». А на пиру в нашу честь местные моряки, подвыпив, не пели веселых шантов, а тихо бубнили под нос что-то монотонное, их взгляды были пусты, будто выедены изнутри.
Именно на пиру я впервые почувствовала это. Не услышала — почувствовала кожей. Лёгкую вибрацию в воздухе, мелодичную и леденящую. Она исходила не из зала, а со стороны моря, пробиваясь сквозь шум веселья. Это была не песня, а её идеальная, безжизненная схема. Гармония без души.
Люциан встретился со мной взглядом. Его рука непроизвольно сжала кубок. «Ты тоже?»
«Да. Как математическое уравнение, положенное на звук. Оно… вытягивает».
Наше расследование зашло в тупик, пока мы не наткнулись на старого картографа, Алво. Он жил на самом краю мола, в лачуге, заваленной свитками с морскими течениями и нездоровыми слухами. Его пальцы тряслись, когда он развернул перед нами карту «Паутины».
— Они не топят корабли, — прошептал он, пахнущий ромом и страхом. — Они их забирают. Целиком. И экипажи. Не для еды. Для… для хора.
— Какие «они»? — пристально спросил Люциан.
— Раньше были сирены. Те, что заводят на скалы. Эти… другие. Мы зовём их Гармоники. Они не соблазняют. Они предлагают сделку. Лорды Харрик и ему подобные платят им «песнями» — эмоциями, памятью, яркими мгновениями, вытянутыми из пленников. А Гармоники взамен чистят море от чужаков, направляя шторма и туманы. Это бизнес. Холодный и бездушный. А пленники… без своих песен они становятся пустыми раковинами. Живут, но не живут одновременно.
В ту же ночь мы проникли в архив портовых записей и нашли её: расписку, скреплённую не печатью, а отпечатком, похожим на лапку жабы. «Контракт на акустическую очистку акватории. Оплата: ежемесячно двести полновесных «песен», сорок высшего тембра (радость, торжество, глубокая любовь)». Это был не договор с чудовищами. Это был меркантильный контракт.
Нам нужно было доказательство. Мы снарядили небольшое, быстрое судёнышко под видом торгового брига и вышли в «Паутину». На третий день, когда вокруг сгустился холодный молочно-белый туман, они появились.
Они не выныривали. Они проявились из самой воды и воздуха. Три фигуры, женские в очертаниях, но лишённые какой-либо чувственности. Их кожа отливала перламутром рыбьей чешуи, волосы струились, как водоросли, но лица… лица были прекрасными и абсолютно пустыми, словно выточенными из льда. Они пели. И это пение было ужасающе совершенным. Каждая нота стояла на своём месте, создавая гармонию математической, неземной красоты. И эта гармония действовала как лезвие, вонзающееся прямо в сознание.
Первой волной накатила апатия. Зачем плыть? Зачем дышать? Затем поплыли воспоминания. Я увидела свою мать, учившую меня первым буквам, но образ был плоским, без запаха её духов, без тепла её рук. Песня высасывала из памяти суть, оставляя лишь пустую оболочку.
И тогда наша связь, обычно тихий фон, взревела сиреной тревоги. Люциан схватил меня за руку. «Держись! Дай им что-то неважное! Пустую обёртку!»
Мы попытались. Я выбросила им на растерзание воспоминание о скучном уроке зельеварения. Люциан — о бесконечном заседании совета. Но гармония Гармоников была хирургически точна. Она обходила эти картинки и копала глубже, жадно тянусь к светлому и тёплому. Я почувствовала, как дрожит его рука, и в мою голову прорвалось не его сознательное «я», а уязвимый, спрятанный обрывок: мальчик лет десяти, Люциан, прячущийся в библиотеке от требовательного отца, одинокий и напуганный. Это воспоминание было таким живым, таким болезненным, что у меня перехватило дыхание.
Их песня на миг стала слаще, насыщенней. Они попробовали его страх.
«Нет! — мысленно закричал я. — Алиса, не сопротивляйся… делись. Но контролируй. Дай им что-то настоящее, но… смешанное. Разбавь его чем-то сильным!»
Это был безумный риск. Чтобы не опустошить друг друга, мы должны были добровольно открыть свои сокровищницы памяти, но поделиться не сырым материалом, а уже «обработанным» чувством. Я вцепилась в его руку и, отчаянно защищая его детский страх, выставила им своё — свой первый провал на сцене, смешанный с жгучим стыдом и диким желанием доказать всем. Я не отдавала память. Я отдавала эмоцию. И в тот же миг Люциан, поймав мой импульс, накрыл его волной своего взрослого, холодного презрения к тем, кто смеялся тогда надо мной. Не память о презрении, а само чувство.
Это сработало. Песня Гармоников дрогнула, столкнувшись не с пассивной жертвой, а с активным, сложным эмоциональным ответом. Они отступили, их ледяные лица впервые выразили нечто вроде недоумения, прежде чем они растворились в тумане.
Мы вернулись в Гавань дрожащие, с головной болью и глубокой внутренней опустошённостью. Мы спасли себя, но отдали куски своей памяти. Теперь мы знали цену. И знали, что лорд Харрик готовится к новой «поставке» — на завтрашний праздник Нептуна должны были прибыть «добровольцы» с захваченных кораблей, чтобы стать живым платёжным средством.
Остановить это силой было нельзя. Гармоники были слишком могущественны в своей стихии. Нужно было сломать саму сделку. Разрушить их бесчувственную гармонию чем-то, против чего их совершенство бессильно. Нашей дисгармонией. Нашей правдой.
Мы украли старые морские инструменты у пьяного музыканта: простую деревянную флейту и волынку, чей звук был похож на крик раненого тюленя. Нашей сценой стал главный мол в час, когда лорд Харрик, окружённый своей стражей, ждал «гостей» из тумана.
Они приплыли. Не три, а с десяток Гармоников, выстроившись в полукруг. Их песня полилась, мощная и всепоглощающая, настраивая реальность на свой лад. Туман сгущался, окрашиваясь в свинцовые тона. Сопровождаемые стражей, на мол вывели людей — бледных, с пустыми глазами, но в которых ещё тлели последние искры. Их готовились «доить».
Люциан вышел вперёд. Без мундира, в простой одежде, с нелепой волынкой в руках. Я — рядом, с флейтой.
— Контракт аннулируется! — его голос, усиленный магией ветра (крохотный трюк, подсмотренный у местных шаманов), прокатился над водой.
Харрик захохотал. Гармоники лишь наклонили головы, их песня не прервалась, а стала давящей.
И мы начали. Не петь. Не играть мелодию. Мы начали разговор. Но не словами. Звуками.
Я поднесла флейту к губам и извлекла ноту — ту самую, что слышала в его воспоминании: одинокую, высокую, как плач ребёнка в огромном дворце. Нота дрожала, была неидеальной, но живой.
Волынка Люциана ответила. Не гармонией, а диссонансом. Низким, яростным рёвом — его гневом на отца, на одиночество, на бремя, которое он нёс. Это был не мелодичный гнев, а уродливый, искренний.
Песня Гармоников попыталась поглотить наши звуки, встроить их в свою совершенную структуру. Но не могла. Потому что мы не повторяли паттерн. Мы реагировали. Я услышала боль в его «гневе» и ответила своей нотой — тёплой, обволакивающей, как то самое утро на крыше, когда мы просто молчали. Это была не мелодия утешения, а сырое чувство близости.
Он поймал мою «теплоту» и ответил обрывком чего-то похожего на мелодию — воспоминанием о моём смехе за завтраком. Но пропущенным через волынку, оно стало неуклюжим, хриплым, смешным и до слёз трогательным.
Мы не играли дуэт. Мы выкладывали нашу историю. Каждым фальшивым звуком, каждым разорванным аккордом. Страх перед взрывом (пронзительный визг флейты). Раздражение от мыслей о налогах (неприятный дёрганный звук волынки). Тихое удивление от обнаружения общей любви к острой горчице (две неуверенные, нащупывающие друг друга ноты). Стыд, гнев, неловкость, усталость, и сквозь всё это — прочная, неидеальная, сплетённая из мелочей нить того, что мы чувствовали друг к другу.
Это была анти-гармония. Хаос настоящей жизни против мёртвого порядка. Мы рисковали всем. Каждый звук открывал новую дверь в нашу душу. Я увидела его глубочайший страх — не смерти, а оказаться недостойным, подвести королевство. Он почувствовал мой ужас — не быть принятой, остаться вечной чужой, ведьмой-неудачницей.
Мы платили за каждую ноту кусочком своей неприкосновенности. Но чем больше мы открывались, тем сильнее становился наш звук. Он наполнялся не магией, а значением. Правдой.
Песня Гармоников начала трещать. Их безупречная гармония дала сбой, столкнувшись с этим шквалом необработанных, не упакованных в идеальные интервалы чувств. Их ледяные лица исказились. Для них это был не звук, а боль, хаос, бессмыслица. Их строй распадался.
И тогда мы сделали последний шаг. Мы бросили инструменты. И запели. Без слов. Только голосом. Я — ту самую колыбельную, что пела мне мать, но с его интонацией строгости и защиты. Он — старый военный марш, но пропетый с моей интонацией иронии и нежности.
Наши голоса, хриплые, сбивающиеся, абсолютно непрофессиональные, слились в нечто большее, чем мелодия. В признание. В обещание. В историю, которая пишется здесь и сейчас, с ошибками и фальшивыми нотами, и от этого лишь ценнее.
Раздался звук, похожий на треск гигантского хрустального колокола. Гармоники вскрикнули — первый по-настоящему живой звук, который мы от них услышали, полный боли и недоумения. Их форма потеряла чёткость, они рассыпались на миллионы сверкающих капель, которые тут же поглотило море. Их бездушная гармония была разорвана изнутри силой искреннего, неотредактированного чувства.
Туман рассеялся. На молу воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием и шумом прибоя. Люди, которых готовили в жертву, медленно опускались на колени, в их глазах возвращалось осознание. Лорд Харрик стоял бледный как смерть, его стража в нерешительности.
Люциан, не глядя на них, повернулся ко мне. На его лице не было триумфа. Была только предельная усталость и бездонная, незащищённая открытость. Он видел все мои страхи. Я знала все его слабости. Между нами не осталось тайн. Только правда, обнажённая и болезненная, как свежая рана, но и… освобождающая.
Он шагнул ко мне, и его голос, сорванный пением, прошелестел: «Всё?»
«Всё, — выдохнула я, чувствуя, как слезы сами катятся по щекам. — Каждая нота».
Он кивнул и, не в силах говорить, просто прижал мою голову к своему плечу. Его мысли, обычно такой чёткий поток, сейчас были тихим, тёплым, уставшим морем. «Ничего не надо скрывать. Больше нечего бояться. Ты видела самое худшее. И осталась».
Мы стояли так, под пронзительным криком чаек, под взглядами сотен людей, которых только что спасли, открыв нараспашку свои души. Не как регент и ведьма. Как двое людей, которые только что прошли через ад взаимного разоблачения и вышли по ту сторону — вместе.
Контракт был разорван. Гармоники изгнаны. Но победа была не сладка. Она горьковата и трепетна, как заживающая рана. Мы уезжали из Соленой Гавани, оставив правосудие разбираться с Харриком. В каюте корабля, уносящего нас обратно в столицу, мы молчали. Наша связь теперь была тише, но глубже. Мы не просто слышали мысли. Мы чувствовали каждый шрам на душе друг друга. И это было страшнее и прекраснее любой магии.
Он взял мою руку и нарисовал пальцем на моей ладони не слово, а простую ноту.
Я прижала его руку к своей щеке и мысленно, беззвучно, пропела ему тот самый обрывок колыбельной. Ответ.
Впереди были горы, титан и выбор, который изменит всё. Но сейчас, под мерный скрип корабельных балок, мы были просто двумя людьми, нашедшими в дисгармонии мира свою собственную, единственно верную мелодию, одну на двоих...