37. Реальность от Максимы. Прудников на самокате.
После уроков вместе с Настёной поплелись на репетицию. Ни шатко ни валко добрались до встречи с Морозко. Тут даже Эльвирку затошнило. Она объявила перерыв и ушла за кулисы. Стоит там у окна, в шаль кутается. Видно, переживает за нашу халтуру.
А мы что? Лучше фильма не сыграешь. Марфушка, Баба-Яга, Настенька — классика. А самое печальное, что будущие зрители тоже кино смотрели. Однозначно сравнивать будут.Подстава…
Эльвирка вернулась, а Прудников новое прочтение своей роли сразу:
— Давайте, — говорит, — Баба-Яга на самокате будет гонять. — И смеётся над своей шуткой.
Эльвирка посмотрела на него задумчиво, а потом выдала про Морозко на скейтборде. Все заржали как лошадки. Молодец, Эльвира! Может! А потом усадила всех на первый ряд, достала телефон и стала читать с экрана.
- - -
Было утро, и новое солнце золотом разлилось по испещренной рябью поверхности моря. Рыбацкая лодка в миле от берега. И зов над водой – это сигнал к завтраку. Большой сбор. Снова и снова раздавался он в воздухе, пока наконец тысячи чаек не слетелись в толпу. И каждая из птиц хитростью и силой пыталась урвать кусок пожирнее. Наступил еще один день – полный забот и суеты.
Но Чайки по имени Джонатан Ливингстон не было в толпе. Он тренировался – вдали от остальных, один, высоко над лодкой и берегом. Поднявшись на сто футов в небо, он опустил перепончатые лапки, поднял клюв и напряженно выгнул крылья, придав им форму жесткой, болезненно изогнутой кривой. Такая форма крыльев должна была, по его мнению, до предела замедлить полет. И Джонатан скользил все медленнее и медленнее. Свист ветра в ушах сменился едва слышным шепотом, и океан застыл внизу неподвижно. Прищурившись в чудовищном сосредоточении, Джонатан задержал дыхание. Еще… на один… единственный… дюйм… круче… эту… кривую… Перья его дрогнули, спутались, он окончательно потерял скорость, опрокинулся и рухнул вниз.
Вам, должно быть, известно – с чайками такое не случается никогда. Чайка не может остановиться в полете, потерять скорость. Это позор, это бесчестье.
Однако Чайка Джонатан Ливингстон не ощущал стыда. Он снова вытянул крылья в жесткую дрожащую кривую – медленнее, медленнее и – опять неудача. И снова, и снова. Ведь он не был обычной птицей.
Большинство чаек не утруждают себя изучением чего-то большего, чем элементарные основы полета. Отлететь от берега на кормежку и вернуться – этого вполне достаточно. Ведь для большинства имеет значение не полет, но только лишь еда. Но для Чайки по имени Джонатан Ливингстон важен был полет. А еда – это так… Потому что больше всего на свете Джонатан любил летать.
- - -
Эльвира Николаевна остановилась. Наши в шоке. Вещь! Это же про каждого из нас.
— Кто читал? — спрашивает.
Я одна руку подняла. Это же моя любимая книга. Одна из трёх. Эльвира Николаевна глаза к потолку.
— Боже мой, — шепчет, — вы вообще что-нибудь читаете?
Все головой закивали — лошадки пушистые. Но она уже разошлась.
— Зумеры несчастные! Вам даже «Морозко» доверять нельзя.
А вот тут стало обидно.
— Вы, — говорю, — сами нам сценарий для пятых классов подсунули, а теперь ругаетесь. Вот если бы «Чайку» ставили… Там и общий танец забабахать можно. И Прудникова на самокате выпустить. Знаете, как он может?
Прудников аж рот открыл от удивления. Настёна глазами хлоп-хлоп. Притихли все, на Эльвиру смотрят. А та окинула всех уничижительным взглядом и телефон выключила.
— Репетиция окончена, — говорит, — следующая в пятницу в 16:00. — И ушла.
И что удивительно, никто вниз не ломанулся. На меня смотрят.
— Что? Как вещь называется? «Чайка по имени Джонатан Ливингстон». Лётчик американский написал. Пойдём, Настёна.