Роман "Хочу его... забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 10. Глава 129
После того, как Сухой оказался в подвале особняка, Буран стал думать над тем, как его использовать. Но он солгал, когда сказал киллеру, что собирается сотрудничать с ним на постоянной основе. Уголовный авторитет понимал, что Сухой не из тех людей, которых можно заставить работать на себя под угрозой смерти. Уж чего-чего, а умереть этот человек, прошедший многие горячие точки, чей характер выковался в горниле многих сражений, не боялся совершенно.
Он принадлежал к той породе, для которой понятие «плен» было отвратительнее, чем понятие «конец». Таких не купить деньгами и не запугать расправой, потому что их внутренний стержень скован из иной стали – не алчной и не трусливой, а холодной и несгибаемой, закалённой в реальном, а не показном огне. Потому Буран понимал, использовать Сухого, если тот сам не пожелает на него работать, искренне и преданно, можно будет только один раз, а значит, это должно быть задание особой важности. Такое, которое решит какую-то стратегическую задачу, необходимую для укрепления его криминальной империи. Одно-единственное, но идеальное вложение этого смертоносного капитала.
После выполнения этого задания, решил Буран, Сухого потребуется ликвидировать, причем желательно прямо на месте исполнения, чтобы ни один след к нему, уголовному авторитету, не привел. Логика была железной: уникальный инструмент, использованный однажды, не должен оставаться в мире, где он может попасть в чужие руки или, что ещё страшнее, вспомнить, кому обязан своим последним делом.
Ликвидация должна была выглядеть как неизбежная плата за преступление. Например, как трагическая случайность в эпицентре хаоса, который сам киллер и вызовет. Идеальный финал, прибирающий к рукам все плоды и смывающий в небытие исполнителя. Например, падение с крыши многоэтажного дома, или случайно разорвавший в стволе оружие патрон. Вариантов много.
Но все это были детали, на данном этапе несущественные. Прежде всего предстояло понять, какую цель следует выбрать, кого необходимо устранить руками Сухого. Врагов, конечно, у Бурана было предостаточно, но ни один не стоил того, чтобы тратить на него столь ценный ресурс, пусть и одноразовый.
Конкурентов по трафику «отравы» он, как правило, давил авторитетом или подкупал, а порой жёстко давал понять, кто здесь смотрящий. Для этого устраивалась жестокая разборка со стрельбой, после чего претенденты на чужое надолго замолкали, поражённые жестокостью удара. Чиновников, которые задирали цену за свои услуги, Буран принуждал шантажом или заменял на более сговорчивых, прикормленных заранее и ждущих своего часа для повышения. Мелких барыг, пытающихся откусить кусок от его строительного бизнеса, – успокаивали парни из подчинённых авторитету бригад, которые всегда были готовы на любой кипиш; да к тому же у них, в отличие от официальной охраны, руки ничем не были связаны.
Нет, всё это мелочи. Нужна была фигура иного масштаба и качества. Та, чье устранение не просто освободило бы нишу, а кардинально изменило бы расклад сил в городе, убрало бы фундаментальную, системную угрозу, а не просто конкурента. Почти философская задача: найти такое зло, уничтожение которого автоматически возвеличит и укрепит твое собственное.
Размышления Бурана проходили в обстановке уединённого кабинета, отделанного тёмным дубом, где пахло дорогим табаком, старыми книгами и властью. Вдалеке отсюда шумел огромный город, который жил своей жизнью, не подозревая, что в тишине особняка на его окраине, в окружении реликтовых лесов, решается, чья смерть станет следующим актом в его подпольной драматургии.
Потому вор в законе пока просто думал, в это самое время Сухой приходил в себя в подвале огромного особняка. Время, когда ты прикован цепью к трубе отопления, течет очень медленно, тем более, что обоим мужчинам, – рядом по-прежнему находился Александр Гранин, – было совершенно нечем заняться. Их исправно три раза в день кормили, за ними убирали помойное ведро, Сухому делали уколы антибиотиков и меняли повязки, и больше ничего не происходило.
Монотонность была абсолютной, почти медитативной, и от этого каждая минута растягивалась в час, а каждый час – в вечность. Их охранники со своими подопечными не разговаривали. Принося пищу или убирая, они делали это молча, избегая даже визуального контакта, как будто имели дело с опасными прокажёнными, чей взгляд может осквернить. Их движения были отточенными и безличными: принести два пластиковых подноса с едой, поставить на стол, спустя некоторое время забрать пустую посуду, удалиться.
Ни намёка на человеческое любопытство, на жалость или на злорадство. Это были функционеры идеальной тюрьмы, где сам факт общения с заключённым считался нарушением протокола. Буран из всех своих людей выбрал именно тех, кто прекрасно знал, каково это быть заключенным. Но при этом сами они не считали позорным в данный момент быть вертухаями, поскольку считали приказ Бурана намного важнее, чем их собственные мнения.
Для Гранина и Сухого важным стало то, что им не запрещали общаться между собой. Тем более, что все равно заняться было нечем, а они оба оказались в какой-то мере связанные общим происшествием – спасением Никиты Гранина. Эта история висела между ними призрачным мостиком, перекинутым из мира сюжетов и интриг в мир бетонных стен и стальных труб.
От скуки и от потребности хоть как-то структурировать этот кошмар, заглушить нарастающий в ушах от тишины звон, Александр рассказал своему сокамернику собственную биографию, которая казалась довольно короткой и ничем не примечательной. Родился в семье городского чиновника, мэра Волхова. «Про таких, как я, говорят, что он родился золотой ложкой во рту», – пошутил пленник. Получил хорошее образование, уехал в Европу, построил там успешный бизнес в сфере логистики. Он говорил об этом с привычной лёгкостью человека, чья жизнь до сих пор была цепью достижимых целей и понятных правил. Вернулся в Россию, чтобы расширить дело, почувствовав запах новых денег и возможностей в растущем, но диком рынке.
История с братом Никитой, лежащим в коме в клинике имени Земского, предстала в его рассказе как трагическая и двусмысленная. Он не скрывал, что хотел оформить опекунство и получить контроль над имуществом старшего брата, но теперь, сидя в подвале, в потрёпанной дорогой рубашке, с лицом, покрытым щетиной и грязью, твердил, что был ослеплён, что это оказалась роковая ошибка, а не холодный расчёт.
Александр расписывал свои мотивы, словно оправдываясь перед невидимым судом: мол, не дать наследству пропасть, управлять им рационально, быть может, даже найти лучших врачей для брата… Но в его глазах, когда он заговаривал о Никите, сквозь слой страха и усталости проступало что-то иное – стыд. И не столько за содеянное, сколько за то, что попался, а его расчётливый план, выверенный по пунктам, разбился о какую-то непонятную, злую волю, которую не учёл. Он выглядел шахматистом, вдруг осознавшим, что играет не в шахматы, а в жестокую игру с неписаными правилами, где фигуры могут оживать и больно кусать.
Его монологи, прерываемые долгими паузами, когда он просто сидел, уставившись в цементный пол, были не столько исповедью, сколько попыткой заново выстроить рухнувшую реальность, найти в ней смысл или хотя бы понять момент, когда свернул не туда. Сухой слушал, полузакрыв глаза, делая вид, что дремлет, но пропуская каждое слово через внутренний фильтр. Его собственное молчание было красноречивее любых слов. Он понимал, что Александр Гранин – пешка, пусть и позолоченная, в игре, правила которой ему никогда не постичь. И это делало его в какой-то мере жалким, но не вызывало сочувствия. В этом подвале сочувствие было смертельной роскошью.
А за толстой стальной дверью, в мире, где текло нормальное время, Буран продолжал свой мысленный поиск. Он перебирал в уме лица, имена, сферы влияния. Нужна была не просто цель. Требовался идеальный повод, безупречная логистика и такой результат, который разом перечеркнул бы многие текущие проблемы и открыл новые горизонты.
Где-то в глубине сознания, как назойливая мелодия, уже начинала звучать фамилия, которая всё чаще мелькала в тревожных докладах его людей. Фамилия, олицетворявшая собой всё, что Буран презирал и чего одновременно опасался – хаотичную, животную, непредсказуемую силу, грозящую смести установленный им хрупкий порядок. Мысль ещё не оформилась в решение, но уже пустила корни.
А в подвале, под неусыпным оком чёрного объектива камеры, два пленника – киллер и бизнесмен – коротали время в тяжёлых раздумьях, каждый о своём, но связанные одной цепью, одним хозяином и тёмным будущим, которое медленно, но неотвратимо на них надвигалось.
– Я думал, это просто юридическая формальность, – бормотал Гранин, глядя в пустоту, его взгляд скользил по серым, голым стенам, не находя точки опоры. – Получить права, распорядиться имуществом, чтобы оно не пропадало… – он тяжко вздохнул. – Я не знал, в какую игру ввязался. Этот Буран… До сих пор не могу понять, почему он так поступил со мной. Неужели Никита каким-то образом оказался с ним связан?
Сухой молча слушал. Он не верил в раскаяние бизнесмена, но и не осуждал его открыто. В его положении осуждение было роскошью, а сочувствие – смертельным ядом, размягчающим волю. И уж тем более он не собирался пока раскрывать Александру тайну о том, что его старший брат и родная дочь Бурана Лариса собирались пожениться, и больше того, – девушка беременна от Никиты.
В ответ он обрисовал свою судьбу сухими, скупыми мазками, будто заполнял лаконичную служебную характеристику на самого себя: армия, контракт, «горячие точки», работа по найму. Он избегал деталей, не называл мест, имён, частностей. Потому что помнил: за ними круглосуточно наблюдает видеокамера, подвешенная в самом углу у потолка. Её чёрный стеклянный глаз казался холоднее взгляда любого из охранников.
Было неизвестно, пишет ли она звук или только передает видеоизображение, но киллер решил не рисковать, фильтруя каждое слово сквозь сито внутренней цензуры. Хотя и понимал, что шансов выбраться отсюда живым у него практически нет. Да, Буран прямо сказал ему, что собирается использовать его навыки, но Сухой был человеком реалистичных взглядов на мир и понимал: такому человеку, как живущий наверху вор в законе, верить нельзя. Он и солжёт недорого возьмет, и предаст за ту же цену – просто ради ощущения контроля, чтобы лишний раз доказать самому себе свою всесильность.
Главной работой Сухого в дни заключения стало методичное наблюдение и восстановление сил. Он заставлял себя делать незаметные изометрические упражнения, растягиваться, чтобы мышцы не атрофировались от лежания на жестком, продавленном матрасе, чей запах пыли и затхлости почти въелся в сознание. Он изучал режим до автоматизма: приход охранников, смену (по изменению звуков за дверью), даже маршруты движения муравьёв по неровному цементному полу, покрытому трещинами и пятнами неизвестного происхождения.
Он искал слабину, щель, любой намёк на возможность, малейший сбой в отлаженном механизме. Пока что её не имелось. Это была идеальная, безличная тюрьма, и он в ней казался себе не столько узником, а скорее деталью, которую временно изъяли для осмотра и починки. Ну, а дальше либо станут использовать, или попросту выбросят за ненадобностью.
Тем временем Буран, сидя в своём кабинете наверху, за тяжелым дубовым столом, наконец начал склоняться к решению. Ему помогал Тальпа. Если хозяин особняка был грубой силой, харизмой и волей, исходившей от него почти физическим жаром, то Тальпа – мозгом, холодным расчётом и пониманием системы изнутри. Его назначение руководителем службы безопасности Бурана остальные члены криминального коллектива восприняли настороженно. Конечно, прежде и бывший «легавый», подполковник Савин вызывал у них жесткое отторжение, а теперь на его место пришел какой-то тщедушный бюрократишка. Но он хотя бы не принадлежал к презираемой категории ментов.
Когда ему надоело в одиночку рассуждать о том, как использовать Сухого, Буран вызвал к себе нового советчика.
– Цель должна быть не просто врагом, Сергей Петрович, – сказал Тальпа, сидя на стуле напротив авторитета и поправляя безукоризненно чистые манжеты. – Она должна являться одновременно угрозой и нам, и… как это сказать… общему спокойствию и установленному равновесию. Её устранение должно быть воспринято властями не как криминальная разборка, а как… вынужденное благо. Санитарная мера. Уборка мусора, который начинает вонять слишком сильно и привлекать мух.
– Говори прямее, – буркнул Буран, разглядывая карту города на стене, утыканную цветными флажками, обозначавшими зоны влияния.