Роман "Хочу его... забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 10. Глава 128
– На третью ночь я до него добрался. До ног. Правую ему придавило бетонной плитой, она вся… не знаю, как сказать. В общем, там все плохо. Не знаю, смогут ли ваши доктора вылечить. Вытащил бойца с огромным трудом. Сам он двигаться не мог, только руками цеплялся. Я своим шерстяным пледом, который Галя еще в мирное время связала, и в подвале как зеницу ока берег, раненого накрыл и поволок. Знаете, как? На себе, ползком, как тюлень. Тащил за ремень от броника.
Сразу понял, что в подвале сидеть смысла нет. Там же никаких припасов у меня не осталось, все подъел. К тому же раненого надо вытаскивать, иначе он от потери крови помрет. Чего же я тогда старался трое суток? В общем, поползли мы с ним добрались до окраины поселка. Я сунулся было дальше через поле, а боец мне и говорит: «Ты, дядя, поосторожней, минное поле там». Спрашиваю: «С чего ты взял?» Он ответил, что слышал разговор командиров, которые на это место указывали. Остановились, я смотрю и думаю, что дальше делать. Тут мой раненый говорит, давай, мол, двигаться осторожно. Я кое-какие, говорит, места запомнил. Бугорки, обломки там, ветки. Ну, давай, отвечаю, на свой страх и риск. В общем, получается, я его тащил, а он меня вел через то поле чутьем каким-то звериным. Я боялся так, что внутри все леденело, а когда становилось совсем невмоготу, вспоминал, как три ночи подряд рыл, как крот, как мне боец про дочку свою рассказывал. И тогда я понимал, что надо, значит надо, и нечего нюни распускать.
Меркурьев снова некоторое время молчал, вспоминая. Валя тоже сидела рядом тихо в ожидании продолжения.
– В общем, добрались мы до соседней деревеньки, там нашли погреб, забрались туда, я еле люк отвалил. Внутри сели, места мало, я кое-как ногу зафиксировал бойцу двумя досками и бинтами. Я ж не врач, а кочегар. Хорошо, у него при себе аптечка была, обезболивающее оставалось, он себе сам укол сделал. На меня посмотрел и говорит: «Ну всё, а дальше только терпеть». Потом сидели, воду пили – талый снег. У него еще сухпай при себе был, так мы разделили пополам, поели немного. Хоть как-то силы поднакопить.
На следующее утро я подумал: «Нечего тут сидеть, надо дальше в тыл двигать, чтобы госпиталь найти. А то найденышу моему совсем поплохеет скоро». В общем, выбрались снаружи, двинулись дальше. Мимо одного двора пробираемся, слышу голоса, глянул в щель: двое таких же наших, в таком же почти состоянии, как и Артем, только на ногах, а сами раненые, поверх камуфляжа бинтами замотались. Одному в левую руку попало, и она у него висит, как не родная, а другому в бок прилетело, весь в бурых пятнах. Лица бледные, как полотно, губы синие.
Я к ним сунулся, они на меня автоматы выставили. Говорю им: «Ребятки, я свой, у меня вот тут раненый наш». Они поднялись, пошли проверить. Убедились, что не обманываю. И говорят мне: «О, а это же Артём, наш командир!» Он к тому времени сознание потерял. Я им помог раны перебинтовать. Двинулись мы дальше вчетвером. Они такие уставшие, голодные, ели говорили. Рассказали, что из разведгруппы. Четверо их было, попали в засаду. Три «фипика» по ним отработали…
– Вы хотите сказать фэпивишки? – уточнила, Валя.
– Они самые, – согласился Семен Ильич. – Да, и пехота вражеская на них навалилась. Они почти сразу без связи остались, и тогда их командир Артем сказал, что останется и будет прикрывать их отход. Я спросил у того, который в руку был ранен. Сашка его звали: «Где вы тут хоронились? Где рация, оружие осталось?» Он еле ответил: схему нарисовал палкой на снегу. Оказалось, тут недалеко, буквально через пять домов. Ну, я и пошел днем, рискнул. А куда деваться? Там у них и патроны, и продукты – НЗ, в общем. А нам же надо как-то назад добираться. Я где бежал, где полз. Короче, добрался до нужного места. Снег разгреб, все вытащил, на себя взвалил и обратно попер. Главное, рация там была в рюкзаке, целая.
Валя слушала и не понимала, откуда в этом невзрачном на первый взгляд мужчине столько отваги и мужества. Главное, сколько силы нужно, чтобы одному спасти трех раненых бойцов.
– Я, когда к парням вернулся, вот тут-то самое страшное и началось. Артем без сознания лежит в бреду, температурит, нога почернела. Те двое тоже в шоке, говорить толком не могут, языки заплетаются. Говорю им: «Ребята, позывные мне свои скажите и частоту. Я же сейчас буду с вашим командованием общаться, и мне ж не поверят. Решат, что это какой-то нацик с той стороны ерундой страдает». Пока их в чувство пытался привести, слышу, невдалеке техника гремит. Выглянул и сразу обратно нырнул. Оказалось, вражины пожаловали на двух американских броневиках. Наружу высыпали и решили себе вроде как опорный пункт организовать. Я подумал: «Ну всё, если прямо сейчас своих не вызову, те вскоре нас тут найдут и положат всех». Беру рацию, руки трясутся, нашел частоту, которую Сашка все-таки смог назвать, нажал тангенту, слышу голос с той стороны, он кричит, тревожный, напряженный: ««Вихрь», «Вихрь», я «Прибой»! Докладывайте обстановку!» А мне что докладывать? Я не солдат. Говорю, стараясь ровно дышать: «Товарищ командир, тут ваши трое лежат. Все ранены тяжело. Артему ногу раздробило, без помощи конец. Координаты…» – и продиктовал, где мы оказались: хорошо, я местные окрестности успел более-менее узнать. «Приезжайте, – говорю, – а то не выдержат парни. Нацики в ста метрах сидят». А он мне, этот командир: «Кто это? Позывной назови!» Голос жесткий, недоверчивый. Я и говорю, уже почти шепотом: «Местный житель я, из Краснолетья. Семён Ильич Меркурьев. Вывозите, ради Бога. А то мы все тут сгинем».
– Боже, – не выдержала и в сердцах произнесла Валя.
– Молчал он в эфире. Минуту, наверное. Для меня вечность. А потом говорит, но уже другим тоном, тихим и чётким: «Принято, Семен Ильич. Держитесь там. Отправляю подмогу. Как говорите, еще раз, бойцов зовут?» «Одного Артемом, он у них командир, другой Сашка, а третьего не знаю. Но сказали, что разведгруппа». «Принято», – и все. Связь прервалась. Я облегченно выдохнул, думаю: «Ну, слава тебе, Господи, совсем немного ждать осталось, скоро наши придут, боевиков выгонят отсюда к чертовой матери, а потом как-нибудь все само образуется».
Семен Ильич закашлялся. Видимо, в легкие набилась земляная пыль. Или он просто сильно простудился, пока лазил по снегу и сидел в холодном подвале. Валя сходила и принесла ему еще одну кружку горячего чая. Показав, сказала:
– Пейте, вам нужно как следует согреться.
Меркурьев последовал её указанию.
– Только я успел переговорить с тем командиром по рации, как начались три часа самого настоящего ада… Не того, с грохотом и огнем, а тихого, вымораживающего душу. Каждая минута растягивалась в год. Мы сидели в темноте, я фонарик погасил, только щель из-под люка светила. Сидели и не дышали, кажется. Каждый шорох снаружи – скрип снега, железка на ветру мотанётся, – заставлял сердце в пятки уходить. Оно стучало так, что, казалось, слышно на улице. Я взял один автомат, сел на нижнюю ступеньку лестницы, к двери. Стрелять-то не умею толком, не служил, язва желудка у меня. Но думал: хоть очередь дам, если полезут. Хоть шум смогу поднять, если что, может, на несколько минут боя продержаться смогу. Артем на полу метался в бреду. То кричал: «Ложись!», то шептал: «Аленка… дочка… папа здесь…» А двое других, Сашка и Витя, они молчали. Просто сидели и смотрели в одну точку. Глаза, как у затравленных. Мы все понимали: если «они» зайдут сейчас – это конец. Может, выстрелить-то я пару раз и успею, а дальше нас просто гранатами закидают, и вся недолга.
Он замолчал, вглядываясь в дымчатый мрак прошлого, который для него был явственней, чем тусклый свет столовой.
– А потом… сквозь эту леденящую тишину пробился новый звук. Сначала далекий, низкий гул, нарастающий. Не противный визг дрона, а мощный, упругий, рокот. Так гудят наши вертолеты. И почти сразу – резкая, отрывистая стрельба снаружи, не в нашу сторону, а туда, к развалинам. И вскоре голоса. Наши. Громкие, властные, такие родные в тот момент, что я чуть слезу не пустил от избытка чувств. Кричали: «Семён! Эй, Семён Ильич! Выходи! Свои!» Я откинул люк. Свет ударил в глаза. На дворе стояли бойцы в белых маскхалатах. И среди развалин горело, дым столбом. Командир, молодой, ему лет около тридцати, ко мне бросился: «Ты Семён? Живые там?» «Живые, – говорю, все трое». И тут они, как муравьи, в подвал. Артема, первым наружу вытащили. Он даже очнулся на секунду, глаза открыл, посмотрел на небо. Потом Сашку и третьего. Командир ко мне подошел, в глазах у него… не знаю, уважение, что ли. Сказал: «Ты молодец, Семён Ильич. Поедешь с нами? Здесь тебе оставаться вроде смысла нет?» Я только головой кивнул. Если в Краснолетье возвращаться, то там ни воды, ни газа, ни света, – ничего нет. Голодать бы пришлось, да по соседним подвалам шариться, чтоб, может, закатки какие найти. Только это вряд ли. Я уж и так там все проверил по нескольку раз. Давно надо было уходить, а я вот чего-то сидел и сидел. В общем, сели мы все в «Урал», так я здесь и оказался.
Меркурьев замолчал. В столовой стало тихо. Даже привычный далекий гул артиллерии будто замер. Валя медленно вытерла ладонью глаза, оставив на скуле влажный след.
– И все это время… «они»… вот так, рядом были?
Семён Ильич кивнул.
– В пятидесяти метрах, через улицу. Могли в любой момент зайти. Видимо, думали, что все мертвы. Или что посёлок пустой, брошенный. Не знаю. Судьба, наверное. Не зашли.
Он допил остывший чай до дна, поставил кружку с тихим стуком.
– Как там Артем? – спросил он, и в его голосе впервые прозвучала не рассказчика, а человека, который ждет приговора. – Ногу… сохранили? Остальные как себя чувствуют?
Валя поднялась.
– Я сейчас схожу, узнаю.
Через несколько минут медсестра вернулась.
– У Артема состояние стабильно тяжёлое. Он в операционной сейчас. Там хирурги над ним стараются. Гангрена начиналась. Но врачи борются. Шансы есть. У других бойцов ситуация намного лучше. Их прооперировали, они уже готовятся к эвакуации дальше в тыл.
Семён Ильич закрыл глаза. Его плечи, бывшие все это время напряженно поднятыми, вдруг разом опустились. Он глубоко, полной грудью вздохнул, как будто впервые за многие недели.
– Слава Богу, – прошептал хрипло. – Слава тебе, Господи, – и широко перекрестился. – А то я ведь обещал… Артёму, когда откапывал, всё повторял: «Держись, солдат, свою дочку увидишь, обязательно…» Обещал. И если б не сдержал… – он не договорил и вдруг заплакал. Беззвучно, по-мужски, сжав зубы, но по его серому, исхудавшему, еще не вернувшему себе человеческий цвет лицу, по глубоким морщинам у глаз, потекли редкие, тяжелые, будто сделанные из свинца, слезы.
Глядя на него, Валя подумала, что это слёзы не горя или слабости, а физическое высвобождение немыслимой, свалившейся с плеч тяжести. И тихой, безмерной радости от того, что его слово, данное в кромешном аду под вой дронов и в ледяной ночной тишине, было услышано небом и людьми.
Медсестра не говорила больше ничего. Она молча протянула руку и положила узкую, сильную ладонь поверх его большой, узловатой, исцарапанной о бетон руки. Просто прикрыла и слегка сжала, давая понять, что она рядом. Они оба сидели молча в столовой и не видели, как в хмуром январском дне снаружи, сквозь ячейки маскировочной сетки вдруг пробился неожиданный луч солнца. Он был бледным, холодным, зимним, едва золотя края ткани.
Пройдет еще пару часов, и этот свет увидит командир разведгруппы Артем, которого вынесут из блиндажа, чтобы положить в кузов «Урала» и отправить поскорее в прифронтовой госпиталь. Несмотря на анестезию, которая по-прежнему туманила его разум, воин приоткрыл глаза, и в них, наконец, появилось что-то, кроме пустоты и усталости. Что-то очень тихое и очень живое.