Свидетели один за другим…
— Они ссорились из‑за патента. Кравцова угрожала Кречету. Атмосфера в коллективе была напряжённая.
Профессор Бельский на свидетельском месте избегает её взгляда. Адвокат по назначению — сонный мужчина с жёлтыми пальцами курильщика — зевает прямо на заседании.
И Люда — бледная, с дрожащим голосом.
— Она говорила, что не отдаст патент, — шепчет Люда. В её глазах что‑то вроде мольбы о прощении, но слова всё равно произнесены: — …Лучше уничтожит, чем отдаст ему.
А потом — голос судьи, гулкий и окончательный:
— Признать Кравцову Веру Николаевну виновной в совершении преступления, предусмотренного статьёй 105, часть I Уголовного кодекса Российской Федерации. Назначить наказание в виде лишения свободы сроком на 10 лет в колонии строгого режима.
10 лет.
Но был ещё один флешбэк. Самый страшный.
Июнь 2003 года. Тюремная больница, койка с продавленным матрасом. Запах хлорки такой едкий, что глаза слезятся.
Схватки накатывают волнами боли, но Вера не кричит. Она сжимает зубы и терпит, потому что крик — это слабость, а здесь нельзя быть слабой.
И вот он — крошечный, сморщенный, с копной тёмных волос. Медсестра кладёт его Вере на грудь — тяжёлый, тёплый, живой.
Вера смотрит в его лицо и видит себя: свои карие глаза, свой упрямый подбородок, свою родинку на левой щеке.
— Даниил, — шепчет она, и слёзы текут по лицу сами собой. — Ты мой Даниил, Данечка…
Ребёнок сжимает её палец крошечной ручкой, и этот крохотный жест разрывает ей сердце на части.
— Прости меня, сынок, — говорит Вера, целуя его мокрую головку. — Прости, что не смогла уберечь нас. Прости, что всё так.
Несколько часов. Она считает каждую минуту, пытается запомнить каждую чёрточку его лица, каждый вздох.
Потом входит соцработница — женщина с каменным лицом и папкой в руках.
— Пора. Его заберёт хорошая семья. Ему будет лучше без вас.
— Нет! — Вера прижимает сына к груди так сильно, что он начинает плакать.
— Нет, не отнимайте его!
Но руки соцработницы — сильные, привычные к такому. Они разжимают пальцы Веры, отрывают ребёнка от груди.
Последнее, что видит Вера, — его личико, удаляющееся по коридору. И его плач — такой тонкий, такой отчаянный.
Она кричит. Кричит до хрипа, до потери голоса, до черноты перед глазами.
Вера проснулась в подвале, дрожа всем телом. По лицу текли слёзы — первые слёзы за 10 лет. В тюрьме она не плакала. Ни разу. Потому что там слёзы — это слабость. А слабых ломают.
Но здесь, в этом холодном подвале, где не было ни охранников, ни сокамерниц, только крысы и темнота, — здесь она могла позволить себе быть слабой.
— 10 лет, 2 месяца, 21 день, — прошептала она в пустоту, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.
Цифры, которые она носила в сердце как приговор.
«Я вышла на свободу, но той Веры больше не существует», — подумала она с горькой ясностью. — «Осталась только осуждённая по 105‑й статье. Клеймо, которое не смоет никакой душ и не сотрёт никакое время.
Я — призрак собственной жизни».
Но где‑то там, в этом огромном городе, был её сын. Даниил. Ему сейчас 10 лет. Он дышит, смеётся, живёт — и не знает, что его мать не убийца.
И пока это так, Вера не имела права сдаваться. Даже если весь мир отвернулся от неё. Даже если впереди только холод, голод и пустота — она выживет. Любой ценой.
На дне общества нет места стыду. Есть только выбор: утонуть или научиться дышать под водой.
Вера проснулась оттого, что крыса пробежала по её ноге. Она дёрнулась, ударилась плечом о бетонную стену и застыла, прислушиваясь к шуршанию в темноте.
Тело ломило так, словно её избили. Каждая мышца, каждая кость напоминала о ночи на холодном полу. Желудок сводило от голода. Тот пирожок на вокзале был… вчера? Оказалось, прошла неделя.
Вера нащупала в кармане джинсов мятые купюры, пересчитала на ощупь. 620 ₽.
«Жалость к себе — непозволительная роскошь», — подумала она, поднимаясь и отряхивая одежду от пыли. — «Она приведёт к смерти быстрее, чем голод или холод. Нужно действовать».
Апрельское утро встретило её солнечным светом, от которого заслезились глаза после подвальной тьмы. Город жил своей жизнью: люди спешили на работу с пластиковыми стаканчиками кофе, машины гудели в пробках, где‑то играла музыка из открытого окна.
А Вера стояла на обочине этой жизни — призрак, бесплотная тень, которую никто не замечал.
Она шла, не зная куда, пока не вышла к жилому району с рядами панельных девятиэтажек. У подъездов стояли мусорные контейнеры — синие, зелёные, переполненные. У одного из баков копошилась старушка в потёртом пальто, методично перебирая содержимое. Чуть дальше мужчина средних лет складывал пластиковые бутылки в огромный мешок, насвистывая что‑то себе под нос.
Вера остановилась в нескольких метрах, не решаясь подойти ближе.
«Кандидат химических наук», — прозвучало в голове с горькой иронией. — «Разработчик препарата, который мог изменить медицину. И вот она стоит у мусорного бака, не в силах сделать шаг».
Стыд цеплялся за горло — как рудимент прошлой жизни, как призрак того человека, которым она когда‑то была.
Но голод оказался сильнее. Вера сделала первый шаг, потом второй. Подошла к контейнеру, заглянула внутрь: пакеты, коробки, что‑то мокрое и дурно пахнущее. Её затошнило.
«Первый день на работе, профессор за спиной…»
Вера обернулась. Перед ней стоял мужчина лет пятидесяти пяти — с седой бородой и проницательными глазами. Потрёпанная куртка когда‑то была хорошей; джинсы выцвели, но он держался с достоинством, которое не купишь и не потеряешь.
— Откуда вы? — начала Вера и осёклась.
— Осанка, — усмехнулся мужчина, прищуриваясь. — У вас осанка человека, привыкшего сидеть за письменным столом, а не рыться в помойках. И взгляд… У нас, обитателей дна, взгляд другой — цепкий, оценивающий, вечно высчитывающий калории и потенциальную прибыль. А вы смотрите на это всё с недоумением, как антрополог на дикое племя.
Вера почувствовала, как краска заливает лицо.
— Я не… Я просто…
— Не оправдывайтесь, — мягко сказал мужчина. — Здесь никто не судит. У каждого своя история падения. Меня зовут Игорь Туманов. Бывший журналист‑международник. Когда‑то писал из Югославии и Афганистана, корреспондировал из Сараева под обстрелом.
Он сделал паузу, потом добавил с горькой усмешкой:
— Теперь пишу историю алюминиевых банок. Тоже своего рода летопись цивилизации, знаете ли.
Вера не сразу нашла слова.
— Вера, — наконец выдохнула она.
— Бывший химик? Добро пожаловать в нашу Академию Отверженных.
Игорь протянул руку, и Вера пожала её. Ладонь была грубой, мозолистой, но рукопожатие — крепким.
— Теперь вы одна из нас. Позвольте провести вводный инструктаж.
Он говорил легко, почти весело, но в глазах мелькало что‑то печальное.
— Видите бутылки? Пластик прозрачный — это наше золото. Шестьдесят рублей за килограмм. Картон — серебро: пять рублей, но его много. Стекло — бронза. Тариф зависит от цвета, но таскать тяжело.
Он подошёл к баку, показывая:
— Лучшие контейнеры — у элитных новостроек. Там выбрасывают почти новые вещи. Еду в нераспечатанных упаковках. Богатые не ценят то, что имеют.
Вера кивала, впитывая информацию. Её мозг, привыкший к химическим формулам и сложным расчётам, теперь анализировал экономику мусора.
«Какая ирония, — подумала она. — Я изучала регенерацию клеток, механизмы восстановления живых тканей, а теперь изучаю регенерацию своей жизни из отходов чужой».
— Главное правило, — продолжал Игорь, наклоняясь к ней, — никогда не лезьте в бак, если рядом стоит мусоровоз. Могут зажать. Видел такое один раз… Женщину вытащили, но руку…
Он не договорил, но Вера поняла.
— А в пункте приёма будьте вежливы, но твёрды. Они любят обсчитывать новеньких. Смотрите на весы, запоминайте цифры.
К вечеру у Веры был мешок алюминиевых банок — почти пять килограммов — и связка картона. Руки болели, ногти почернели от грязи, одежда пропиталась сладковатым запахом разложения.
На обратном пути она увидела молодую женщину с коляской. Мать наклонилась, поправила одеяльце — и младенец заворочался, открыл глазки. Такие же карие, как у Даниила.
Вера замерла. Ноги не слушались. Грудь сжалась так, что стало больно дышать.
«Данечка сейчас уже большой, — подумала она, глядя вслед коляске. — Десять лет. Он уже в школу ходит. Может, тоже любит химию?»