Ворота ИК‑5 лязгнули за спиной Веры с тем особым металлическим воем, что впивается в память навечно.
Она замерла на пороге, будто невидимая преграда всё ещё отделяла её от мира, который осмеливались называть свободой.
Апрельский ветер хлестнул по лицу — жёсткий, пропитанный запахом талого снега, выхлопов и чего‑то смутно родного, из той жизни.
Вера вдохнула полной грудью — и закашлялась. Воздух свободы оказался слишком едким после десятилетия затхлой казарменной духоты. В левой руке — справка об освобождении на пожелтевшей казённой бумаге, с выцветшими чернилами. В правом кармане потрёпанных джинсов — восемьсот пятьдесят рублей подъёмных. Вся её жизнь за эти годы умещалась в пачке мятых купюр.
Она шагнула вперёд. Первый шаг дался с трудом, второй — чуть легче. Ноги, привыкшие к ритму конвоя, не сразу вспомнили вкус асфальта без надзирателей.
Дребезжащий, обшарпанный ПАЗ увёз её от серых стен вглубь города. Вера села у окна, прижалась лбом к холодному стеклу и вглядывалась в чуждый мир.
Пассажиры вокруг утонули в сиянии экранов — телефоны, смартфоны, новая реальность. Девушка напротив, в ярких наушниках, порхала пальцами по ленте «ВКонтакте»: фото, лайки, сердечки — всё с лёгкостью продолжения тела.
Вера ощутила себя экспонатом из музея прошлого, случайно ожившим среди будущего. Мир стал тихим и безумным разом. Молодой парень в деловом костюме бормотал сам с собой, и лишь белый проводок в ухе намекал: он не сумасшедший, а просто говорит с машиной.
«Люди разучились общаться друг с другом», — подумала она.
Автобус замер на знакомой улице. Вера вышла и побрела к белому дому. Хрущёвка на окраине устояла — пятиэтажка с облупившейся штукатуркой. Но вход преобразился: вместо щербатой деревянной двери — железная с видеодомофоном. На почтовом ящике — чужая фамилия: Ивановы.
Вера провела рукой по холодной стене подъезда. И вдруг её накрыл запах маминых пирогов с капустой, вылетающий из распахнутого окна. Голос отца, читающего вечерние новости по радио «Маяк», — размеренный, спокойный, будто мир был устроен правильно и справедливо. Соседка тётя Клара поливает цветы на балконе, машет рукой:
— Верочка, домой иди, уроки делать!
Она — девочка лет десяти в коричневой школьной форме с белым фартуком — бежит вприпрыжку по асфальту, где мелом нарисованы классики.
— Прости, мама, — прошептала Вера в пустоту. — Я вернулась, но дома больше нет.
Научно‑исследовательский институт биохимии имени Сеченова встретил её равнодушием бетона и стекла. У проходной стояла новая система распознавания лиц — холодный циклопический глаз сканера.
Экран мигнул красным: «Лицо не распознано. Доступ запрещён».
Охранник — молодой парень лет двадцати пяти, с лицом, на котором ещё не успела проступить жизнь, — даже не поднял глаз от телефона.
— Мне нужен профессор Бельский, — сказала Вера, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Аркадий Львович.
— На пенсии лет пять уже, — буркнул охранник, водя пальцем по экрану.
Вера сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.
— Тогда Людмилу Заславскую… Она работает в лаборатории органической химии.
Охранник нехотя взял трубку селектора.
Через стеклянные двери Вера увидела знакомую фигуру. Люда шла по коридору, сутулясь, в том же сером халате, что и десять лет назад. Она подняла голову — и их взгляды встретились через стекло.
Секунда узнавания. Лицо Люды побелело. Глаза расширились. Рот приоткрылся, словно она хотела что‑то сказать, но не нашла слов. Потом она развернулась и почти побежала обратно — неуклюже, судорожно, как человек, увидевший призрак.
— Ирина Викторовна сказала, что не знакома с вами, — монотонно произнёс охранник. — Попросила больше её не беспокоить.
Удар был такой силы, словно Вере выбили воздух из лёгких. «Ирина Викторовна… Люда сменила даже имя», — пронеслось в голове.
Вера медленно развернулась и пошла прочь. Ноги несли её сами — мимо памятника Менделееву, мимо старого корпуса, где они когда‑то проводили ночи над колбами и формулами.
Воспоминание ударило, как волна.
1995 год. Комната в общежитии института — 12 квадратных метров на двоих: холодная вода по часам, обогреватель, пожиравший последние копейки за электричество.
Вера и Люда сидят за облупленным столом. Между ними — одна буханка чёрного хлеба и пачка дешёвого чая со слоном. Делят хлеб пополам, отмеряя на глаз.
— Думаешь, когда‑нибудь будем есть досыта? — спросила тогда Люда, кутаясь в растянутый свитер.
— Будем, — ответила Вера, и в её голосе звучала такая уверенность, что Люда поверила. — Мы станем великими учёными. Всё будет.
Они смеялись, обнявшись — две сестры по несчастью и по надежде, две девчонки, которые делили последнее и верили, что завтра будет лучше, чем вчера.
«Но я ошиблась», — подумала Вера, бредя по вечерним улицам, когда солнце уже село за крыши панельных домов. «Не всё стало лучше. Не для всех».
Проходя мимо маленькой церкви у метро, Вера остановилась. Золотые купола тускло блестели в сумерках. Внутри горели свечи. Она зашла. Пахло ладаном и воском.
У иконы Богоматери — той, что с Младенцем на руках, — мерцали огоньки свечей. Вера подошла, опустила в ящик 20 рублей, — и зажгла тонкую восковую свечу.
— Господи, — прошептала она, глядя на пламя, — я не прошу вернуть мне прошлое. Я прошу только одного: береги моего сына. Где бы он ни был, пусть он будет счастлив. Это всё, что мне нужно.
Постояла ещё минуту, глядя на огонёк. Потом перекрестилась — так, как учила мама в детстве, — и вышла на улицу.
На Казанском вокзале она попыталась устроиться на ночь на скамейке в зале ожидания. Через 20 минут к ней подошёл патруль.
— Гражданочка, здесь ночевать запрещено, — сказал полицейский, разглядывая её с плохо скрытым презрением. — Идите в приют для бездомных.
Слово «приют» обожгло, как серная кислота на коже. Вера встала и пошла — просто пошла, не зная куда.
Апрельский холод пробирался сквозь тонкую куртку, ноги гудели от усталости, но останавливаться было нельзя.
На окраине, где кончался город и начиналась промзона, она наткнулась на недостроенный дом: железобетонный остов с пустыми глазницами окон.
Подвал пах сыростью, крысами и человеческой безнадёгой. Вера нашла несколько картонок, расстелила их на бетонном полу и легла, свернувшись калачиком.
«Я прошла путь от стен института до стен подвала», — усмехнулась она в темноту. — «20 лет учёбы свелись к картонной подстилке на бетонном полу».
Кандидат химических наук. Вот и диплом…
Сон пришёл тяжёлый, вязкий, полный теней. И вместе с ним — та ночь.
Октябрь 2002 года. Лаборатория института. Поздний вечер.
Вера идёт по коридору. Ключи от лаборатории звенят в кармане. Дверь приоткрыта. Странно. Обычно Стас запирал её на два оборота.
Она толкает дверь — та открывается с тихим скрипом. Запах озона бьёт в ноздри. Под ногами хрустит разбитое стекло: колбы разбиты, реактивы разлиты лужами на полу, столы перевёрнуты. Картина погрома, хаоса, насилия.
И на полу — он. Стас лежит неестественно: руки раскинуты, глаза открыты и смотрят в потолок невидящим взглядом.
Рядом с головой — малахитовое пресс‑папье, подарок профессора Бельского. Тяжёлое, красивое, с прожилками зелёного и чёрного.
— Стас… — голос Веры звучит чужим, далёким. — Станислав!
Она опускается на колени, трогает его плечо — холодное, неживое. Пульс на шее — нет. Сердце молчит.
Вера хватает пресс‑папье автоматически, не думая, пытаясь понять, что произошло, как, почему.
И тут — свет, ослепляющий, беспощадный.
— Не двигаться! Полиция!
Грохот ботинок, крики, руки, которые выкручивают её руки за спину. Щёлчок наручников — холодный, безжалостный. Вспышки фотокамер бьют по глазам.
— Вера Кравцова, вы задержаны по подозрению в убийстве Станислава Кречета. — Голос следователя звучит казённо, но в нём слышится нечто похожее на удовлетворение. — У вас есть право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может быть использовано против вас.
— Я его не убивала! — кричит Вера, но голос её захлёбывается. — Я нашла его! Он уже был мёртв, слышите? Я не убивала!
Но её слова тонут в шуме — в топоте ног, в щелчках фотоаппаратов, в лязге металла.
Дальше всё смазывается в кошмарный монтаж.
Зал суда. Серые стены, запах казённой пыли и несправедливости. Прокурор с папкой в руках:
— На пресс‑папье обнаружены только отпечатки пальцев обвиняемой.