«У каждого из нас бывает в жизни драма…» Тихий задушевный голос пел под аккомпанемент гитары. Вокруг падали разноцветные листья, один из них упал на колени; она не заметила. Она сидела на лавочке, наблюдала за отражениями в лужах и — ничего не замечала. У нее было очень красивое имя — Любовь. И именно любовь сыграла с Любовью шутку. Наверное, злую. Можно было до бесконечности сидеть, чего-то ждать, о чем-то думать…
Домой не хотелось. Не хотелось настолько сильно, что Любочка была готова ночевать где угодно, только не там. Не в той квартире, где она оставила все окна нараспашку. Хотела начать жизнь с чистого листа. И чтобы в этой жизни не было привычных запахов и мужчины с длинными, как у пианиста, пальцами. «Я буду любить тебя вечно», — шептал он ночами, а она теснее прижималась к нему и замирала от необъяснимого счастья.
Прочь, прочь воспоминания! Не для того она убегала из дома, чтобы вернуться к ним в незнакомом парке, где оказалась путем случайного выбора станций пересадок, перекрестков и улиц. И думать не нужно. Все сказано слишком ясно, чтобы пытаться найти выход, чтобы нарисовать себе иллюзорную реальность, в которой они снова будут вместе и счастливы, где будут лишь он и она. И не будет третьих лиц. И уж тем более не будет его родителей, мечтающих о другой девушке для своего единственного сына… А уж тем более о другой жене.
Любочка совершенно не соответствовала их требованиям. Сашина мама хотела видеть в будущей невестке утонченную и образованную женщину. Такая девушка пахнет дорогим парфюмом и не носит эти ужасные джинсы. Она сочетает престижную работу и домашнее хозяйство. И ни в коем случае не рожает детей сразу после свадьбы — только когда молодая семья встанет на ноги. Папа мечтал о невестке со связями из хорошей семьи. И с собственной квартирой, не в дешевом спальном районе.
А что же Любочка? О, она путала вилку для рыбы с салатной и не могла отличить бокал для красного вина от бокала для белого. Искренне удивилась, когда на семейном обеде узнала, что столица Австралии — Канберра, и бесхитростно заявила: «А я всю жизнь считала, что это — Сидней. Ну, или Мельбурн!» Она еле-еле закончила второсортный колледж и о высшем образовании не помышляла. Хотела быть домохозяйкой, варить обеды для большой семьи и воспитывать детей. Двоих. А еще лучше троих…
Любу родители не любили.
С самого начала Саша умилялся, глядя на нее. Ему нравилось решительно все: простая одежда, полное отсутствие макияжа, прозрачная кожа, по-детски припухлые губы, легкая полнота. Он любил возвращаться в ее квартиру, где вкусно пахло борщами и пирогами. С наслаждением слушал щебетание, что можно поменять обстановку в спальне, и не беда, что шкаф не вписывается в выбранную цветовую гамму: он из дсп, можно просто покрасить… Они были счастливы.
Беду звали Натальей. Родственница давней родительской подруги, она была красива той красотой, которую не испортишь мешком из-под картошки и синяками под глазами. Наташенька, как звала ее Маргарита Павловна, Сашина мама, училась на факультете рекламы и строила планы покорения мира. Наташенька носила убийственные брючные костюмы и благоухала легким цветочным ароматом. А еще у Наташеньки был папа, что купил ей квартиру в пределах Садового кольца и заведовал сетью каких-то кофеен. И Наташеньке нравился Александр. Очень. А она нравилась его родителям. Тоже — очень.