Банка шпрот стояла на подлокотнике её итальянского дивана. Масло стекало тонкой золотистой струйкой прямо на бежевую замшу, впитываясь в поры дорогого материала, оставляя жирное, неизгладимое пятно, похожее на карту какого-то омерзительного материка. Ольга Викторовна смотрела на это и не могла вдохнуть.
А ведь всего неделю назад она стояла в этой же комнате, счастливая, с собранным чемоданом, и была уверена: ничего плохого случиться не может.
Ольга Викторовна, женщина пятидесяти двух лет и строгих правил, любила свой порядок так, как иные любят детей или внуков. Её двухкомнатная квартира в сталинке была не просто жильём, а храмом тишины и чистоты. Свежий ремонт, законченный всего полгода назад, стоил ей двух лет без отпуска и седых волос от общения с прорабами, но результат того стоил. Стены цвета «утренний туман», паркет, который не скрипел, и гордость хозяйки — огромный, неприлично дорогой итальянский диван из бежевой замши. Продавец в салоне клялся, что на таком диване сидят только ангелы, и Ольга ему почти верила.
На носу было Восьмое марта. В этом году Ольга решила сделать себе царский подарок. Никаких корпоративов с вялыми тюльпанами, никаких посиделок с подругами, заканчивающихся обсуждением давления и невесток. Она купила путёвку в санаторий. Дорогой, в сосновом бору, с процедурами, массажем и полным цифровым детоксом. Чемодан был собран за неделю: три купальника, книги, которые она не успевала прочесть за год, и предвкушение абсолютного эгоистичного счастья.
Звонок раздался вечером вторника, за два дня до отъезда. На экране высветилось «Света». Ольга поморщилась. Младшая сестра, сорока трёх лет от роду, обладала уникальным талантом звонить именно тогда, когда у Ольги всё было хорошо, чтобы это «хорошо» немедленно исправить.
— Оля, привет! — голос Светы звучал бодро, но с той самой ноткой истерического оптимизма, за которой обычно следовала катастрофа. — Ты дома? Я сейчас заскочу, дело есть. На миллион.
— Света, я ужинаю. И у меня чемодан на середине комнаты. Я уезжаю в четверг, — Ольга попыталась выстроить оборону сразу.
— Вот! Вот это судьба! — обрадовалась трубка. — Я как раз об этом! Открывай, я уже у подъезда.
Ольга вздохнула и пошла к домофону. Интуиция, выдрессированная годами сестринских выходок, не просто шептала, а кричала: «Не открывай! Скажи, что заболела чумой!». Но воспитание, вбитое мамой («Вы же родная кровь!»), нажало кнопку.
Света влетела в прихожую вихрем. В расстёгнутом пуховике, с растрёпанными волосами и огромной сумкой.
— Олька, спасай! — она скинула сапоги, небрежно отшвырнув их к обувнице. — Это край. Виталик — полный кошмар.
— Какой именно? — уточнила Ольга, проходя на кухню. Виталиков, Сергеев и Игорей в жизни Светы было столько, что Ольга давно перестала запоминать.
— Последний! Тот, который бизнес-тренер! — Света плюхнулась на стул. — Представляешь, оказалось, что квартира не его, а съёмная, и платить нечем. Хозяйка нас выставила сегодня. Прямо на мороз!
Ольга молча налила сестре чаю. Она уже знала, что будет дальше.
— И куда ты теперь?
— Ну... Виталик поехал к маме в Подольск, но там невозможно, ты же знаешь, его мать — это катастрофа. А мне туда нельзя, у меня работа здесь, маникюрный кабинет, клиенты... Оль, ты же уезжаешь?
— Нет, — быстро сказала Ольга.
— В смысле нет? Ты же сказала — чемодан! — Света округлила глаза, в которых уже блестели профессиональные слёзы. — Оленька, мне нужно-то всего на недельку. Пока ты в своём санатории отдыхаешь. Я тихонечко, как мышка. Приду, посплю, уйду. Ты же знаешь, я аккуратная.
Ольга вспомнила, как пять лет назад «аккуратная» Света брала у неё машину на выходные. Вернула с царапиной на весь бок и сказала: «Ой, это тележка у супермаркета сама покатилась». Вспомнила, как Света жила у неё неделю после развода с первым мужем — тогда Ольга недосчиталась флакона французских духов и обнаружила прожжённую дырку на скатерти.
— Света, нет. У меня новый ремонт. У меня диван. У меня цветы, которые нельзя поливать чаще раза в неделю и строго отстоянной водой.
— Ты что, вещи больше родной сестры любишь? — Света включила тяжёлую артиллерию. Губы задрожали. — Я на улице остаюсь, Оля! Зима! Восьмое марта! Все женщины с цветами, а я с чемоданом на вокзале? Мама бы...
Маму трогать было запрещённым приёмом. Ольга сжала чашку так, что побелели пальцы.
— Если ты что-то испортишь...
— Да что я испорчу?! — Света вскочила, обнимая сестру. — Я буду пылинки сдувать! Я тебе даже цветы полью!
— Не смей трогать цветы! — твёрдо сказала Ольга. — И диван. На нём не есть, не пить, только сидеть в чистой одежде.
— Конечно! Оль, ты лучшая! Я знала, что ты не бросишь!
Инструктаж длился час. Ольга водила Свету по квартире, как экскурсовод по Эрмитажу.
— Здесь не курить. Вообще. Даже в форточку. Даже электронные сигареты. Датчики дыма стоят, — врала Ольга.
— Поняла, поняла.
— Кофе в гостиную не носить. Вино не пить.
— Оля, я что, алкоголик? — обиделась Света.
— Виталика не приводить. Ни на минуту.
— Он в Подольске!
— Ключи только одни. Потеряешь — меняешь замки за свой счёт.
Света кивала, как китайский болванчик, и смотрела честными, преданными глазами спаниеля. Ольга сдалась. Отдала дубликат ключей, написала на листке телефоны аварийных служб и, с тяжёлым сердцем, уехала на такси.
Первые три дня в санатории прошли в тревожном раю. Ольга гуляла по заснеженным дорожкам, дышала соснами, плавала в бассейне и каждый вечер звонила сестре.
— Всё отлично, Олюш! — щебетала Света. — Цветочки стоят, тишина и покой. Книгу читаю.
— Ты точно одна?
— Обижаешь! Кому я нужна-то...
На четвёртый день, в самый канун праздника, Света не взяла трубку. «Абонент временно недоступен». Ольга почувствовала, как ледяной ком падает в желудок. Она набрала ещё раз. И ещё. Через час пришло сообщение в мессенджере: «Ольчик, связь плохая, глючит телефон. Всё супер! С наступающим! Целую!». И фото — размытый угол кухни, вроде бы чистый.
Ольга попыталась расслабиться. Ну что может случиться за неделю? Взрослая женщина, не подросток же, вечеринки устраивать не будет. Она заставила себя пойти на жемчужную ванну. Лежала в тёплой бурлящей воде и уговаривала себя: «Ты параноик. Света просто безалаберная, но не враг же она себе».
Но червячок сомнения уже прогрыз дыру в её спокойствии. Ольге казалось, что она чувствует запах дыма за сотни километров.
Ольга вернулась восьмого марта днём. Раньше на четыре часа, чем планировала — удалось поменять билет на более ранний поезд. Она не предупредила Свету, решив сделать сюрприз. Или проверку.
Подходя к двери, она прислушалась. Тишина. «Ну вот, — подумала Ольга с облегчением, — накрутила себя, дура старая». Она вставила ключ в замок. Ключ провернулся с трудом, словно кто-то пытался открыть дверь с той стороны чем-то неподходящим.
Дверь открылась.
Первое, что ударило в нос, — запах. Густой, сладковатый запах дешёвого кальяна, пережаренного мяса и чего-то кислого, похожего на пролитое пиво.
Ольга шагнула в коридор и замерла. Её любимый бежевый коврик у входа был чёрным от грязных следов. Не двух пар ног, а как минимум взвода, прошедшего по болоту. На вешалке висела не одна куртка Светы, а целый гардероб: мужская кожанка, чьё-то пальто, какие-то шарфы.
— Света? — голос Ольги дрогнул.
Из кухни выглянул незнакомец. Небритый, в растянутой майке и — о ужас — в трусах. В её кухне. Незнакомый человек в трусах.
— О, хозяйка! — хрипло сказал он, держа в руке кусок колбасы. — А Светка в магазин вышла. За добавкой.
— Вы кто? — Ольга почувствовала, как у неё темнеет в глазах. Давление, которое она неделю лечила ваннами, подскочило до небес.
— Я Виталик. Ну, муж Светкин гражданский. А чего вы так рано? Мы думали, вы к вечеру...
Ольга не ответила. Она, не разуваясь, прошла в гостиную.
Итальянский диван. Её бежевая замшевая мечта.
На нём спали. Прямо на обивке, без простыни, спала какая-то девица в джинсах, свернувшись калачиком. Но это было не самое страшное.
На подлокотнике стояла открытая банка шпрот. Масло стекало тонкой золотистой струйкой прямо на замшу, впитываясь в поры дорогого материала, оставляя жирное, неизгладимое пятно, похожее на карту какого-то омерзительного материка.
Рядом, на полу, валялись коробки из-под пиццы, пустые бутылки из-под шампанского и — о боги — кальян. Угли от него, видимо, выпадали. На паркете красовались три чёрные подпалины.
Ольга медленно опустилась на стул, который чудом оказался свободным.
— Это что? — прошептала она.
— Ну праздник же, — Виталик вошёл следом, жуя колбасу. — Восьмое марта. Девчонки поздравить зашли. Мы тихонько.
В этот момент входная дверь хлопнула.
— Виталь, я шампанское не нашла, взяла просекко, оно по акции... — голос Светы осёкся.
Ольга подняла голову. Света стояла в дверях, с пакетами в руках. Вид у неё был помятый, домашний халат Ольги — тот самый, шёлковый, который она надевала только по особым случаям — был на ней, и на нём красовалось пятно от кетчупа.
— Оля? — Света изобразила улыбку, которая больше напоминала гримасу зубной боли. — С приездом! С праздником, дорогая! А мы тут... сюрприз тебе готовили! Стол накрывали!
— Сюрприз? — тихо переспросила Ольга. Она встала. — Вон.
— Что? — Света моргнула.
— Вон отсюда. Все. Сейчас же. У вас две минуты.
— Оль, ну ты чего начинаешь? — заныла Света, ставя пакеты на пол, прямо в грязь. — Ну посидели немного, праздник же. Уберём мы всё! Подумаешь, пятнышко! Химчистку вызовем! Ты чего такая злая? Тебе личную жизнь надо наладить, а не по санаториям разъезжать!
— Пятнышко? — Ольга подошла к дивану и ткнула пальцем в банку со шпротами. Девица на диване зашевелилась и открыла мутные глаза. — Ты устроила здесь вечеринку. Ты испортила мне мебель. Ты врала мне!
— Да какая мебель?! — взвизгнула Света, переходя в атаку. — Тряпки твои! Ты только о тряпках и думаешь! У сестры жизнь рушится, а она про диван! Мы с Виталиком помирились, нам жить негде, а ты выгоняешь? Родную сестру? В праздник?
Виталик тем временем бочком пробирался к своим штанам, валявшимся на кресле.
— Слышь, Свет, я, наверное, пойду, — буркнул он. — Сами разбирайтесь.
— Виталик, стой! — крикнула Света. — Ты же обещал помочь убраться!
Ольга подошла к окну, чтобы не сделать того, о чём потом пожалеет. Её трясло.
— Света, собирай своих друзей, своего Виталика и уходите. Если через пять минут здесь будет хоть кто-то, я вызываю полицию. Скажу, что меня ограбили.
— Ты не посмеешь, — прошипела Света. — Мама бы тебя прокляла.
— Мама, слава богу, этого не видит. Время пошло.
Следующие два часа Ольга провела в аду. Она стояла в коридоре, скрестив руки, и смотрела, как Света и проснувшаяся девица (оказалось, подруга Виталика, которую они «просто пустили переночевать») суетливо собирали вещи. Виталик испарился первым, прихватив с собой бутылку дорогого коньяка из бара Ольги. Она заметила это, но не стала останавливать. Пусть давится. Цена спокойствия.
Света уходила с высоко поднятой головой, швыряя вещи в сумку.
— Ты мне больше не сестра, — бросила она на пороге. — Жадная, сухая. Останешься на своём диване одна, и никто стакан воды не подаст.
— Ключи, — сухо сказала Ольга, протягивая руку.
Света швырнула ключи на пол. Звякнул металл о плитку. Ольга не шелохнулась.
Дверь захлопнулась.
Ольга осталась одна в тишине. Тишина была грязной, липкой и пахла перегаром.
Она прошла в комнату. Села на стул напротив дивана. Бежевая замша была безнадёжно испорчена. Масло въелось глубоко. Три прожога на паркете смотрели на неё как укоризненные чёрные глаза.
Любимый фикус Бенджамина, который она выращивала пять лет, был сломан посередине. Кто-то, видимо, упал на него.
Ольга взяла телефон. Нашла номер химчистки. «Работаем без выходных».
Потом открыла приложение банка. Счёт за химчистку дивана, циклёвка паркета, замена замков на всякий случай, клининг всей квартиры... Сумма выходила приличная. Под сто тысяч рублей.
Она встала, взяла мусорный пакет и начала методично сгребать бутылки.
Слёз не было. Была злость. Холодная, расчётливая злость на саму себя.
«Интуиция, — сказала она вслух сломанному фикусу. — В следующий раз, когда ты будешь кричать, я куплю тебе мегафон».
В кармане пиликнул телефон. Сообщение от Светы:
«Оль, прости за эмоции. Мы у Ленки, но тут тесно. Может, остынешь? Мы же всё-таки родня. И кстати, ты мне 5 тысяч на карту не кинешь? На такси не хватило».
Ольга посмотрела на экран. Усмехнулась.
Нажала «Заблокировать контакт».
Потом пошла на кухню, открыла окно, впуская морозный мартовский воздух, и налила себе остатки того самого просекко, которое принесла Света. Оно было тёплым и кислым.
Ольга вылила его в раковину.
Достала из заначки хороший виски.
— С Восьмым марта, Оля, — сказала она своему отражению в тёмном стекле окна. — С днём освобождения от семейных уз. Дорого, конечно. Но за опыт надо платить.
Она села на кухне, глядя на мигающие огоньки города. Диван можно перетянуть. Паркет отшлифовать. А вот совесть теперь чиста. Абсолютно, стерильно чиста. И это чувство стоило каждого пятна рыбного масла.
Прошёл месяц.
Квартира снова сияла. Диван перетянули в практичную ткань цвета мокрого асфальта — не так роскошно, зато надёжно. Паркет скрыл ковёр.
Ольга пила кофе, наслаждаясь тишиной. Звонок в дверь.
Ольга посмотрела в глазок. Света. Стоит с тортиком. Глаза виноватые, жалобные.
— Олюш, открой! Я денег принесла, сколько смогла! И вообще, поговорить надо. Мама снилась сегодня, ругалась...
Ольга стояла за дверью и не дышала. Сердце предательски дрогнуло. «Ну, пришла же. С тортом. Совесть проснулась».
Рука потянулась к замку.
А потом взгляд упал на новый ковёр, закрывающий шрамы на паркете.
Ольга отошла от двери. Включила музыку погромче. И пошла допивать кофе.
Звонок тренькал ещё минут пять. Потом затих.
Ольга улыбнулась. Урок был усвоен. И оценка за него — «отлично».
А на следующий день Ольга узнала от соседки, Марьи Ивановны, с которой столкнулась у почтовых ящиков, подробности того «тихого вечера».
— Ой, Ольга Викторовна, вы вернулись! А то мы уж думали, полицию вызывать, — Марья Ивановна, грузная женщина с вечной авоськой, жадно придвинулась ближе. — Светочка ваша... ну и даёт!
— Что такое? — напряглась Ольга, хотя думала, что удивить её уже нечем.
— Так они ж не просто сидели! Они ж караоке пели! В три ночи! «Шальную императрицу»! Я стучала, стучала... А потом смотрю — в окно что-то летит.
— Что летит? — похолодела Ольга.
— Так этот... горшок ваш. С цветком. Большой такой, белый.
Ольга вспомнила. Её орхидея. Редкая, лимонного цвета. Она стояла на подоконнике в спальне. Она её даже не хватилась сразу в том хаосе.
— И что? — только и смогла выдавить она.
— Ну как что... Упал на машину соседа снизу, Павла Павловича. На капот. Вмятина там — во! — Марья Ивановна показала размер с арбуз. — Он приходил, стучал, а ваши притихли, свет выключили и не открыли. Он теперь участкового ищет, говорит, в суд подаст. Вы уж подготовьтесь.
Ольга стояла, прижимая к груди квитанции за квартиру. Орхидея. Вмятина. Суд.
Вот оно что. Вот почему Света вчера прибегала с тортиком. Не совесть. Страх. Она хотела, чтобы Ольга «разрулила». Как старшая. Как всегда.
— Спасибо, Марья Ивановна, — деревянным голосом сказала Ольга. — Я разберусь.
Она поднялась к себе. Снова достала телефон. Разблокировала Свету.
Написала одно сообщение:
«Адрес Павла Павловича и сумму ущерба перешлю тебе. Не оплатишь — дам ему твой адрес и адрес маникюрного салона. И расскажу про Виталика его жене в Подольске (я нашла её в интернете). С тортиком не приходи. Приходи с чеком».
Ответ пришёл мгновенно:
«Ты чудовище! Родную сестру сдавать?! Из-за железки?!»
Ольга не ответила. Она налила воды в лейку и пошла поливать оставшиеся цветы.
Она не чудовище. Она просто больше не «спасатель». Вакансия закрыта. Офис сгорел. Вместе с бежевым диваном.
— Мам, ну ты чего, правда тётю Свету заблокировала? — дочь Ольги, Катя, звонила из Питера по видеосвязи. — Она мне звонила, плакала. Говорит, ты её на растерзание бандитам отдала.
— Каким бандитам, Катюша? — усмехнулась Ольга, поправляя новую подушку на диване. — Павлу Павловичу, учителю географии на пенсии?
— Ну, она так описала... Сказала, что ошиблась, с кем не бывает, а ты из-за вещей готова семью предать.
— Катя, — Ольга посмотрела на дочь серьёзно. — Семья — это те, кто тебя бережёт. А не те, кто использует твою шею как плацдарм для своих танцев с граблями.
— Жёстко ты, мам.
— Жизненно, дочь. Жизненно. Кстати, ты на майские приедешь?
— Ой, не знаю, мам... Мы тут с Женей думали... Может, ремонт начнём? Ты не одолжишь нам тысяч двести? С отдачей, конечно!
Ольга замерла. Внутри всё сжалось. Знакомая интонация. «С отдачей».
Она посмотрела на свой идеальный, чистый, отремонтированный мир.
— Нет, Катюш, — мягко, но твёрдо сказала она. — Денег нет. Всё ушло на восстановление квартиры после тёти Светы.
— Мам!
— Зато могу дать рецепт пирога. Записываешь?
Она положила трубку и впервые за много лет почувствовала себя не хорошей, не доброй, не жертвенной. А свободной. И это чувство было слаще любого торта.
Хотя орхидею всё-таки жалко.