Она кричала на девочку: - Убирайся, цыганка! - Цыганская девочка попросилась погреться в богатый дом. Темные глаза маленькой цыганки парализовали миллиардершу и она приказала выгнать и девочку и служанку, которая её пустила внутрь...
Метель выла басом в огромных панорамных окнах, словно просясь внутрь. Но здесь, в особняке Анны Викторовны Градовой, царила тихая, стерильная тишина, нарушаемая лишь мягким гулом климатической системы. Шестьдесят градусов мороза за стеклом были просто цифрой на дисплее. Здесь всегда было двадцать два. Идеально.
Анна стояла перед зеркалом в гардеробной, примеряя на себя не платье, а выражение лица. Холодное. Решительное. Бескомпромиссное. Через неделю — сделка всей ее жизни. Продажа сети «Белая Ворона» транснациональному гиганту. Ее выход, ее триумф, ее окончательная победа над всем миром, который она не просил ее любить.
— Анна Викторовна, вам чай? — из приоткрытой двери донесся тихий, привычный голос.
Мария. Экономка. Домоправительница. Единственное живое существо, допущенное в личное пространство Анны за последние двадцать лет.
— Нет. Подписи на документах из юридического отдела есть?
— Привезли час назад. Я положила на ваш стол в кабинете.
— Хорошо. Идите отдыхать.
— Спасибо. И… Анна Викторовна? Простите за беспокойство, но… сегодня ужасная погода. Сильный морозы, метель. Можно мне… можно мне будет позже, к ночи, спуститься в котельную? Там теплее, и я хочу проверить старые запасы, может, что на благотворительность…
Анна повернулась, брезгливо сморщив лоб.
— Мария, мы сто раз говорили. Никаких «благотворительностей». Никаких старых тряпок. Все лишнее — утилизируется. Выбросить. Вывезти. Сжечь. Вы что, хотите, чтобы к нам в дом попала какая-нибудь моль или, того хуже, тараканы? Или чтобы возле наших ворот снова собрались эти… попрошайки?
Голос ее звучал как лезвие. Мария потупила взгляд.
— Я понимаю. Простите.
— Не извиняйтесь. Выполняйте. Идите.
Дверь закрылась. Анна вздохнула, поймав собственное отражение. Усталые глаза. Глаза, которые смотрели на мир как на враждебную территорию. Она резко отвернулась.
Вечером, когда метель усилилась, превратив мир за окном в белое месиво, Анна спустилась в кабинет. Ей нужно было проверить те самые документы. Проходя по длинному, слабо освещенному коридору в цокольный этаж, где рядом с кабинетом располагались прачечная и та самая котельная, она услышала странные звуки. Не гуки котла. А тихий, едва различимый смех. И голос Марии, но не сдержанный и подобострастный, а какой-то… мягкий. Нежный. Материнский.
Ледяная игла кольнула Анну под ложечкой. Что это? Кто это? Она бесшумно подошла к приоткрытой двери прачечной.
И замерла.
У огромной, теплой стены котла, на сложенном старом, но чистом покрывале, сидела маленькая девочка. Лет семи. Темные, как смоль, волосы, заплетенные в две небрежные косички, сбившиеся от шапки. Лицо бледное, с синевой на щеках, но теперь розовеющее от жара. Огромные, не по-детски серьезные темные глаза смотрели на Марию, которая, сидя перед ней на корточках, держала в своих руках ее крошечные, красные от холода ладошки, растирая их.
На полу стояла кружка с дымящимся чаем. Рядом — тарелка с остатками печенья.
— Ну что, Лили, теплее? — спрашивала Мария, и ее голос был полон такой теплоты, какой Анна никогда не слышала.
Девочка молча кивнула. Она не улыбалась. Она просто смотрела, впитывая тепло и заботу, как иссохшая земля — воду.
— Ничего, ничего, погрейся. Вот чаю допей. Хочешь еще?
Девочка снова кивнула, уже увереннее. Мария повернулась, чтобы налить, и ее взгляд упал на Анну в дверях.
Всё на ее лице — вся эта материнская нежность, спокойствие — исчезло в одно мгновение. Заменилось ужасом. Виной. Паникой.
— Анна… Анна Викторовна… — прошептала она, заслоняя собой девочку инстинктивным жестом.
Анна вошла. Ее шаги отдавались гулко по бетонному полу. Она не смотрела на Марию. Ее взгляд, острый и холодный, как сосулька, был пригвожден к ребенку. К этой маленькой, чужой, грязной (она была уверена, что та грязная) девочке, которая посмела вторгнуться в ее стерильный мир. В ее крепость.
— Что это? — голос Анны был тихим, но в нем шипел такой яд, что Мария вздрогнула.
— Анна Викторовна, прошу вас… Это Лиля. Я ее… я ее нашла у ворот. Она замерзала. Она сирота, из того цыганского табора, что стоял за городом, их выгнали, они уехали, а она… потерялась, или ее… она одна. Она не говорила ни слова, просто дрожала…
— И ты… ВНЕСЛА ее в МОЙ дом? — Анна перешла на крик. Внезапный, оглушительный. Девочка съежилась, прижалась к стене котла, глаза ее стали огромными от страха. — Ты впустила в мой дом БЕСПРИЗОРНУЮ ЦЫГАНКУ?! Ты с ума сошла, Мария?!
— Она ребенок! Она замерзнет насмерть! Посмотрите на нее! — в голосе Марии впервые зазвучали слезы и отчаяние. Она не защищалась, она защищала девочку.
— МЕНЯ НЕ ИНТЕРЕСУЕТ! — Анна была в бешенстве. Страх, дикий, иррациональный страх, поднимался у нее из самой глубины, из тех черных ям памяти, куда она никогда не заглядывала. Этот ребенок, эти глаза… что-то в них было такое… знакомое до мурашек. — Вынести ее! Сейчас же! Немедленно! На улицу!
— Анна Викторовна, умоляю! Хоть до утра! Метель же! Куда я ее? Она же…
— НА УЛИЦУ! — Анна топнула ногой. — Или я вышвырну вас обеих сию секунду, голыми, в этот снег! Вы слышите меня?!
Мария замерла. Слезы текли по ее щекам, но она их не вытирала. Она смотрела на Анну. И в этом взгляде уже не было страха. Была какая-то странная, леденящая жалость. И печаль. Глубокая, беспросветная.
— Хорошо, — тихо сказала Мария. — Хорошо, Анна Викторовна.
Она повернулась к девочке, опустилась перед ней на колени.
— Прости, солнышко. Прости старую дуру. Собирайся. Пойдем.
Она помогла ей надеть дырявую куртку, замотала старым шарфом, который тут же сняла со своей шеи. Девочка молчала. Она лишь смотрела то на плачущую Марию, то на бледную от гнева Анну. Ее взгляд был пустым. Без упрека, без слез. Как будто она ничего другого и не ждала.
— И чтобы через пять минут вас здесь не было! — бросила им вслед Анна, задыхаясь от собственной ненависти. К ним. К себе. К этому миру.
Мария, ведя девочку за руку, остановилась у выхода из прачечной. Она обернулась. Посмотрела прямо в глаза Анне.
— Выморозить можно дом, Анна Викторовна, — сказала она четко, без тряски в голосе. — Но не душу. Помните это. Ваша душа… она позовет вас обратно. В виде метели.
И они ушли. В завывающую тьму. В шестьдесят градусов. Дверь в подсобку захлопнулась, оставив после себя ледяную тишину.
Анна стояла одна посреди прачечной. Чашка с недопитым чаем стояла на полу. Покрывало было скомкано. В воздухе витал слабый запах дешевого мыла и детской кожи.
Дрожь. Сначала мелкая, потом все сильнее. Ее начало бить. Она обхватила себя руками, но холод шел изнутри. Из той самой черной ямы. Перед глазами стояло лицо девочки. Эти огромные, темные, бездонные глаза.
«Насмерть… Она замерзнет насмерть…» — эхом звучал в голове голос Марии.
«Нет! — кричала себе Анна мысленно. — Не позволю! Не позволю этой грязи, этой жалости, этой слабости! Никогда!»
Она резко вышла, захлопнула дверь, как будто могла запереть там и сцену, и свой собственный ужас. Поднялась в спальню. Легла в постель. Но холод проник и под идеальное итальянское белье. Ей снились сны. Метель. И в метели — пара темных, безмолвных глаз, смотрящих на нее. С упреком? С вопросом?
Она проснулась среди ночи в холодном поту. Подошла к окну. Метель не утихала. Где они сейчас? Эта старуха и та… девочка.
«Нет! — снова заставила себя думать Анна, впиваясь ногтями в подоконник. — Она нарушила правила. Предала мое доверие. Впустила чужого. Уволить. Немедленно. Утром».
И чтобы окончательно выжечь в себе остатки странной, разъедающей тоски, она мысленно нарисовала картину: старуха Мария, бомжующая на вокзале, и та цыганка, ворующая кошельки. Да. Так им и надо. Они этого заслужили. Они посягнули на ее порядок. На ее безопасность.
На рассвете, когда метель слегка утихла, Анна вызвала Марию по домофону. Та не отвечала. Она спустилась. В комнате экономки было пусто. Постель заправлена. Вещей почти не было — Мария всегда жила налегке. На столе лежала связка ключей и аккуратная записка: «Ключи. Документы на технику в верхнем ящике. Простите за беспокойство».
Больше ничего. Ни упреков, ни просьб.
«И слава Богу», — подумала Анна, но почему-то комок в горле не желал рассасываться.
Она вернулась к себе. Включила все новости. Где-то в сводке МЧС промелькнуло: «За минувшую ночь от переохлаждения скончались три человека… среди них одна женщина пенсионного возраста и девочка-подросток…»
Анна выключила телевизор так резко, что пульт треснул.
«Не они. Не может быть они. И даже если… Не мое дело. Не мое».
Она подошла к зеркалу тренировать выражение лица для предстоящей сделки. Холодное. Решительное. Бескомпромиссное.
Но отражение упрямо возвращало ей глаза. Испуганные. Одинокие. И очень, очень похожие на глаза той самой девочки из прачечной
Продолжение НИЖЕ по ссылке
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)