Актырнак
Воруют все и у всех. Где что не так лежит – кто в карман, кто в телегу, кто в багажник. Одна женщина в деревне умудрялась даже яйца воровать из-под кур. Как-то Тимерхан, мой двоюродный брат, приволок из леса несколько хороших сосен-хлыстов для пристроя к нашему дому. Чтобы эти бревна сторожить, нашу собаку Актырнак привязали к забору рядом с бревнами.
Я был во дворе, после школы кормил скотину. Вдруг забежал соседский парень Баян и говорит: «Вахит, забыл тебе сказать. Вашего пса застрелили и увезли на санях. Два мужика было, на санях, лошадь бурого цвета, они заехали в переулок». Я побежал за огород, где был привязан Актырнак, а там только ошейник остался. След от саней был свежий, он уходил вниз к речке, и я побежал по этому следу.
Лёд блестящий, голый, но следы от подков ясно виднелись. Бегу, весь взмок. Свежий конский навоз, значит, те двое недавно проехали. Окраина нашей деревни. Уже начинается ивняк, камыши. Справа озеро Щучье, метров через триста-четыреста Елембетово. Вижу, как стоят убийцы моего Актырнака. Один курит, другой пытается чинить полозья саней. В санях на соломе лежит мой любимый Актырнак. Я подошёл к ним, но не совсем близко, и сказал первое, что мне почему-то пришло в голову: «Отдайте мою собаку. Собака зарегистрирована в милиции, её будут искать. Отдайте!»
Мужики были не башкиры, говорили по-русски, оба блондины. Лет по 40-45. На санях ещё лежало длинное двуствольное ружьё. Тот, что повыше, говорит другому: «Давай я его», а сам наклонился к голенищу своего валенка. Тут я увидел рукоятку длинного ножа. Второй отвечает: «Ну его, выкинь собаку, не бери грех на душу».
Я стал кричать во всё горло, орал, начал кидать в их сторону всё, что только мог выцарапать из замерзшего берега – кусочки земли и льда, обломки веток, а сам плевал в их сторону и орал: «Верните собаку!» Наконец, они выбросили собаку из саней и уехали. Я упал, обнял мёртвую собаку и зарыдал. Они стреляли в неё несколько раз, попали в голову и между ног. Собака была неподъёмно тяжелой. За передние лапы её тащить было невозможно, голова свисала и задевала снег. Пытался тащить за задние лапы, но густая шерсть не давала скользить. Метров через двести-триста я совсем выбился из сил, сижу и глажу свою собаку, по-своему проклинаю тех сволочей. Вдруг слышу, вдалеке кто-то кричит. Смотрю – бежит в мою сторону брат и спрашивает: «Как ты? Не тронули тебя?»
Вдвоём мы сломали несколько ветвистых ив, привязали Актырнака моим шарфом и ремнём брата за голову и туловище и поволокли домой. Всю дорогу я плакал. Дома брат определил, что в собаку стреляли самодельной картечью. Голова собаки пробита не была, а шкура на затылке и лбу была как решето, между ног была черно-красная рана. Мы укрыли собаку старым брезентом и стали ждать с работы папу. Отец очень расстроился, а узнав подробности, отругал ещё и меня: «Зачем бегал за ними? Если бы и тебя?» Потом сказал: «Ладно, отвезите собаку в скотомогильник». Я снова стал кричать: «Не отдам, оставьте его во дворе». Так прошёл вечер, прошла ночь. Утром папа сказал: «Улым, я собаку сам похоронил, а его шкуру привёз. Вон там в гараже лежит. Он ведь и мне был дорог. А теперь он всегда будет с нами». В этом поступке отца я не заметил ничего кощунственного, даже наоборот. Всё равно собаку не вернуть…
Отец горстями посолил шкуру изнутри крупной солью. Мне велел подняться под крышу дома и расстелить шкуру на досках. Я каждый день поднимался наверх, разговаривал с Актырнаком. Рассказывал про свои дела, как у меня в школе, как дела на ферме, что приготовила мама на вечер, кто к нам приходил. Через некоторое время папа попросил меня спустить шкуру вниз. На сухой крепкой берёзовой палке, раздвоенной снизу, папа закрепил наточенный нож. И показал нам с братом, как надо обрабатывать шкуру. Этим мы и занимались каждый день в перерыве между работой и школой. После почти чистую шкуру отец намазал катыком и снова велел мне положить её под крышу дома. Через месяц с небольшим мы с папой начисто обработали шкуру, выбили из шерсти остатки земли и всякого мусора. На солнце шерсть Актырнака блестела: она отливала то буро-красным, то черным или коричневым цветом, а кое-где – сединой, жёлтоватыми оттенками. Длинная, более пятнадцати сантиметров шерсть с густым подшёрстком была мягкой и теплой. Я гладил шкуру, будто Актырнак был живой, лежал на ней. Когда из дома выносили выбивать ковры и дорожки, я выносил и Актырнака. На заборе проветривал шкуру. Актырнак в таком виде был с нами ещё более десяти лет.
Потом я поступил в училище искусств. Как-то приехав домой на каникулы, я не увидел Актырнака. На мой вопрос мама рассказала, что приезжали из города за картошкой знакомые наших друзей. Им очень понравилась шкура, захотели купить её или обменять. Мама обменяла Актырнака на большого красного петуха. Так я расстался с другом.
Прощай, ветеран!
Помню, какой-то мужик зашёл к нам, улыбался. Не отказался от угощения. Долго и много ел, говорил всякую чушь. И уже когда собрался уходить, как бы между прочим сказал: «Ахмадулла-бабай зовет тебя, Галибай. Зайди к нему, как найдёшь время».
Атай отругал мужика, запряг лошадь и быстро поехал в соседнюю деревню Елембетово. Дед был дома совершенно один Он лежал на урындыке, голодный и никому не нужный. У башкир не принято спрашивать «что» и «почему». Отец всё понял. Он распряг лошадь, положил ей овса. Забежал в дом. Форточка не открывается, атай открыл дверь дома и чулана, разжёг огонь в печке, поставил чайник.
Отец побрил деду Ахмадулле седую бороду, постриг ему волосы на ушах и в носу, аккуратно подрезал седые, редкие, но кудрявые волосы. Подстриг отросшие ногти на руках и закрученные – один в одну сторону, другой в другую – ногти на ногах, уже потрескавшиеся и пожелтевшие.
Наскоро согрев воду в ведрах, поднял старого фронтовика с урындыка. Когда-то ростом под метр девяносто, крупный и кряжистый, теперь он был как сухой хмель, добрый и лёгкий. Мой атай – добрая душа, достал из сумки марганцовку, развел в тазике теплой водой, обработал давно запущенные пролежни деда, бережно искупал. Тепло и радостно стало моему деду Ахмадулле: его зять заботится о нём. Такой заботы он не знал давно, а вернее – никогда.
Атай сварил картошку, воду сливать не стал, в отдельной тарелке поперчил бульон, разбавив оставшимся на подоконнике коротом. Дедушка мой с деревянной ложки выпил эту похлёбку, съел свою же картошку-американку: «Рассыпчатая!». Стал вспоминать про жизнь, про собаку Кэтмэр, про Актырнака. Плохого он не помнил.
Запел потихоньку «По долинам и по взгорьям». Позвал: «Вафия! Где сыновья?.. Ну, у них свои дела. Зачем им такие старики…» С ним давно никто не разговаривал, не проявлял заботу о нем. От долгого лежания и горячей еды у деда закружилась голова. Мой атай положил его на урындык. Дед хотел ещё петь, но голос не слушался. Попросил переложить его на бок. Потом сказал: «В погребе за камнем стоит горшочек с топлёным маслом, забери его. Хоть картошку пожаришь. Хочу отдохнуть, кейау, завтра приходи».
Атай ушёл, укрыв деда стёганым одеялом. Чистого и спокойного. Он был у деда назавтра, а мы пришли через день. Я учился тогда в пятом классе, помогал из горы вытаскивать камни, плоские и ровные. Трактор приехал, целый прицеп камней загрузили за два часа. Каждый камень будто сам выходил из земли, мы не мучились. Большую оградку из камня поставили, высокую. Не плакали, даже я не плакал. Шёл легкий тёплый дождь…
Сынок….
Сынок, сынооок, сыночек, ты спишь?
А… Спишь! Ну ладно, спи. Пока ведь рано ещё, совсем рано. Тебе спасибо, ты за три дня столько разворотил! Если бы твой брат и зять приехали, вы бы пораньше закончили сенокос. А так ты хоть на это успел.
Ты спишь, сынок? Я ведь тебе говорю, сыно-о-к! В этом году сена получилось в два раза больше, чем в прошлом году, да? Ты копны сделал хорошенькие, зелёненькие, прямо как инкубаторские, ровненькие. Обидно, конечно, будет, если всё сено под дождь попадёт.
Столько дней мучился, косил. Ладно, ты не переживай. Ты скосил, собрал, остальное я сам как-нибудь…
Если в пятницу дождь начнется – хана! Это же казанский дождь. А он если начнётся, неделю будет идти, не остановишь… В прошлое лето у брата Хисаметдина сено как раз под казанский дождь попало. Всё сгнило, даже на подстилку не пошло. Его корова на одной соломе зиму прожила. Хайдар же привёз солому из «Красной Башкирии» – хорошую привёз, гречишную. Две тележки на коломбине привёз.
Ты меня слышишь, сынок? Сыно-ок! А я не волнуюсь, справлюсь. Ты когда, говоришь, уедешь в Уфу-то, сынок? Чего говоришь? Через три дня, говоришь? А-а, не говоришь ничего. Ну ладно, спи, сынок. И батырам отдых нужен. Я сам как-нибудь. Осока, говорю, в этом году очень хорошая. Такая высокая, никогда такой не было. Нашу осоку корова кушает, а вот у Дильмухамета осока трёхгранная, её, кроме его коровы, другая не ест... А нашу ест. До конца января я буду кормить корову этой осокой. Если я то вкусное сено сейчас дам коровам, то они потом эту осоку есть не будут. Ты как думаешь, а? Наша Зинка дура, что ли?
Она мне скажет: давай мне вкусное сено. А ты спи, сынок, спи. Сколько, говоришь, тебе деньков осталось, а? Три дня, говоришь, да? Сыно-ок, спишь?
Я в молодости за три дня мог десять-двенадцать копёшек перевезти. Сейчас я, конечно, старый стал, силёнок мало, некому помочь. В деревне, сам знаешь, сколько молодёжи, руки-ноги есть, здоровые. Но они же пьяницы, им бы водку кушать, лишь бы не работать! Я-то не волнуюсь, даже если за один день буду одну копну перевозить, и то до конца ноября всё перевезу, никого просить не буду, всё как-нибудь сам. Сколько, говоришь, у тебя до отъезда? Только три дня? Эх, если бы я был поздоровее, как раньше…. Маму попрошу помочь. Я буду бросать сено, а она будет его топтать. Я бросаю, а она топчет… Нет, страшно, вдруг грохнется с тележки, там же высоко. Нет, не возьму её. Рустема возьму. Нет, его тоже не возьму, маленький пока. Если что случится, придётся перед его родителями отвечать. Зачем мне это надо? Маму брать с собой тоже не буду, а то соседи засмеют. «Сыновья такие здоровые, а Галибай старуху на сенокос таскает».
Это я не про тебя, говорю, ты спи, спи, сынок. Я говорю про твоего брата старшего. Ничего, когда мясо надо будет, придёт просить. Я ему говорил: приходи хоть на один день косить, осот слишком высокий вырос в этом году, Вахиту на покосе одному тяжело. Нет, на рыбалку опять пошёл! Я что, коров пескарём буду кормить зимой?! Нет чтобы быстро всем вместе поработать!... Как ты говоришь, сколько у тебя ещё дней осталось? О-хо-хой! Целых три дня! Эх, если бы я был помоложе… Это что – сено? Это ерунда! Я бы это сено за два дня перетащил прямо под крышу сарая! В огороде не оставил бы! Если косой дождь по плечам скирды ударит, половина ведь сгниёт! Как в позапрошлый год, помнишь? Да… Маму жалко: ведь если всё твоё сено сгниёт – а ты так мучился, косил один – она расстроится…
– Ну, папа, я же не буду бездельничать три дня! Сейчас вот встану, чашку чая выпью, и вдвоём начнём перетаскивать сено. За три дня как раз управимся. Ты пока иди, лошадь запряги.
– Так я её, сынок, запряг ведь уже давно! И вилы уложил в тележку, и грабли. Оглобли сложил , и не одну, а целых две!
Окончание следует...
Автор: Вахит Хызыров
Журнал "Бельские просторы" приглашает посетить наш сайт, где Вы найдете много интересного и нового, а также хорошо забытого старого!