Телефон зазвонил, когда Ольга соскребала пригоревшую гречку со сковородки. Номер был незнакомый.
— Алло, Ольга? Это Денис, внук Агнессы Павловны.
Голос был молодым, бодрым и неприятно деловым. Ольга выключила воду.
— Да, Денис, здравствуйте. Что-то с бабушкой?
— Бабушки не стало неделю назад. Земля пухом. Ольга, я буду краток. Я вступаю в наследство через полгода, но квартиру мы будем продавать сейчас. У меня долги по бизнесу, нужны деньги срочно. Покупатель уже есть, он готов внести задаток и ждать оформления.
— Как продавать? — Ольга опустилась на табуретку. — А я?
— А вам, Оленька, полтора месяца на сборы. За этот месяц можете не платить, считайте это бонусом. Ключи завезёте риелтору. Всего доброго.
Гудки. Ольга положила трубку и уставилась на шелушащийся потолок кухни.
Этой квартире она отдала двадцать лет. Двадцать лет — как один длинный выдох.
Ольга Викторовна любила свою жизнь за предсказуемость, которую сама же называла «творческим беспорядком». В сорок восемь лет она считала себя женщиной, познавшей дзен. Дзен этот базировался на трёх китах: съёмной двушке в тихом центре Петербурга, работе в отделе логистики, где её ценили за умение не лезть в чужие дела, и отсутствии мужа, который мог бы нарушить гармонию разбросанных по квартире журналов.
Квартира была её крепостью. Хозяйка, Агнесса Павловна, божий одуванчик с железной хваткой, жила в Израиле и не беспокоила Ольгу уже лет семь. Деньги переводились на карту, показания счётчиков отправлялись в мессенджер. Ольга давно считала эти стены своими. Она переклеила обои в коридоре — втайне от Агнессы, — повесила свои шторы и даже мысленно называла скрип паркета в гостиной «родным артритом».
— Оль, ты бы хоть ипотеку присмотрела, — иногда зудела мама по телефону. — Ну сколько можно на птичьих правах?
— Мам, ну какая ипотека? — отмахивалась Ольга, помешивая турку с кофе. — Я плачу копейки по нынешним меркам. Агнесса цены не поднимает, она меня любит. А в кабалу лезть ради бетонной коробки в Мурино? Увольте.
Ольга действительно жила. У неё был абонемент в фитнес — посещаемый раз в месяц, — кот по кличке Паштет и уверенность, что так будет всегда. «Всё ещё успеется», — говорила она себе, глядя на новые морщинки в зеркале. Это была её личная мантра.
И вот теперь мантра рассыпалась.
Первые три дня после звонка Ольга провела в оцепенении. Она смотрела цены на аренду и пила валерьянку. За те деньги, что она платила Агнессе — тридцать тысяч за двушку в центре, — сейчас можно было снять разве что комнату в коммуналке или убитую однушку за кольцевой, откуда до метро полчаса на автобусе.
— Это катастрофа, — сказала она коту, который равнодушно умывался на подоконнике. — Мы бездомные, Паштет.
Кот зевнул.
Паника сменилась лихорадочной деятельностью. Ольга решила: ей нужно чудо. И тут она вспомнила про «социальный капитал».
Она достала старый блокнот и начала составлять список. В него вошли те, кого она не видела годами, но чьи успехи смутно помнила по слухам.
Лариса Петровна — бывшая коллега, ушла в недвижимость лет десять назад, говорят, открыла своё агентство. Пашка Соколов — однокурсник, какой-то начальник в городской администрации, в институте носил ей пирожки в буфете.
План был прост: восстановить связь, надавить на ностальгию, аккуратно пожаловаться на судьбу — и получить помощь. Скидку, рассрочку, квартиру «для своих».
— Это не корысть, — убеждала себя Ольга, крася ресницы перед зеркалом. — Это нетворкинг.
Первой была Лариса. Ольга нашла её телефон через общих знакомых и пригласила на кофе.
— Ой, Ольчик! Сто лет! — Лариса согласилась подозрительно быстро.
Встретились в модном кафе на Рубинштейна. Лариса выглядела как ходячая витрина: брендовая сумка, идеальная укладка, виниры.
— Ну рассказывай, как ты? Всё там же сидишь? — Лариса заказала салат с креветками и бокал вина, не глядя в меню.
— Сижу, — улыбнулась Ольга, пряча под стол потёртые ботильоны. — Но думаю о переменах. Знаешь, хочется чего-то своего...
Она начала издалека, подводя к теме жилья. Лариса слушала, кивала, потом перебила:
— Слушай, ты вовремя! У меня сейчас такой вариант! Квартиры-студии в новом ЖК «Лесные Дали». Область, конечно, но воздух! Экология!
— Лар, мне бы снять... Или как-то по-свойски, — намекнула Ольга. — Может, есть кто из клиентов, кому нужно просто за квартирой присмотреть?
Лариса перестала жевать. Её глаза стали холодными.
— Оль, ты в каком веке? «Присмотреть»? Сейчас рынок. Люди деньги делают. Могу скидку на свою комиссию — один процент. Это щедро. А бесплатно только сыр в мышеловке. У тебя первоначальный взнос есть?
— Нет.
— Ну а о чём разговор? — Лариса потеряла интерес мгновенно. — Ой, мне бежать. Клиент. Счёт пополам?
Ольга осталась с недопитым капучино и счётом на полторы тысячи — бреши в недельном бюджете.
Следующим был Пашка. Павел Андреевич Соколов. Ольга нашла его в соцсети: костюм, галстук, серьёзный взгляд. Написала: «Паша, привет! Это Оля Новикова. Помнишь политех? Может, кофе?»
Ответил через два дня: «Помню. Давай в пятницу в „Чайке"».
«Чайка» — дорогой ресторан. Значит, помнит. Значит, есть шанс.
Ольга перерыла гардероб, нашла платье, которое «ещё ничего», купила новые колготки. В голове крутился сценарий: они вспоминают молодость, она роняет слезу про злого внука, и Паша говорит: «Оля, у меня есть квартира, живи сколько хочешь».
В «Чайке» было темно и пахло деньгами. Паша пришёл вовремя. Он располнел, полысел, но костюм сидел дорого.
— Оля, — он дежурно чмокнул её в щёку. — Выглядишь... стабильно.
«Стабильно» прозвучало как «старо».
Разговор не клеился. Паша смотрел на часы и отвечал на сообщения в телефоне.
— Ты извини, — сказал он, когда принесли горячее. — Совещание через час. Даже вечером покоя нет. Ты чего хотела-то? Просто так бы не написала.
Ольга растерялась. Вся заготовка рассыпалась.
— Паш, у меня проблема. Выселяют. Срочно нужно жильё. Может, есть связи? Или варианты? Я не бесплатно, но по рынку сейчас не потяну...
Паша отложил вилку. Посмотрел на неё — не с жалостью, а с брезгливостью.
— Оля, ты серьёзно? Мы не виделись двадцать пять лет. Ты зовёшь меня в ресторан, чтобы попросить квартиру?
— Я не прошу квартиру! Совета... помощи...
— У меня в приёмной каждый день такие. Одному работу, другому ребёнка в сад. Я думал, просто кофе попьём, вспомним картошку. А ты...
Он достал бумажник, положил на стол пять тысяч.
— Это за ужин. Связей для тебя нет. Риелторов полный интернет.
И ушёл.
Ольга сидела, чувствуя, как горят щёки. Пять тысяч лежали на белой скатерти. Она хотела догнать, швырнуть деньги ему вслед. Но не швырнула. Вызвала официанта, расплатилась, забрала сдачу.
Ей нужны были эти деньги.
И от этого было гаже всего.
Неделя до выселения. Квартира завалена коробками из соседнего супермаркета. Вещи смотрели на неё с укором. Оказалось, что за двадцать лет она обросла барахлом: книги, которые никто не читал, сервизы, которые не доставали, одежда «для дачи», которой у неё не было.
Ольга сидела на полу среди хаоса и пила коньяк из кружки с надписью «Лучший сотрудник».
Вот и всё. Финиш. Придётся ехать к маме в Рязань. В сорок восемь лет. В детскую комнату с ковром на стене.
Звонок в дверь.
На пороге стояла Татьяна — коллега из бухгалтерии. Тихая, незаметная женщина, с которой они иногда пересекались у кулера. В руках — пакет с пирожками.
— Оль, ты дверь не заперла, — сказала Татьяна, входя. — Звоню-звоню... Ты на работе сама не своя была, отчёт перепутала. Решила проведать.
Ольга посмотрела на неё — и разрыдалась. Громко, некрасиво, с подвываниями. Всё напряжение последних недель, унижение в ресторане, страх — всё выплеснулось.
Татьяна не стала задавать вопросов. Прошла на кухню, поставила чайник, нашла чистые чашки.
— Давай, — сказала она, протягивая чай. — Рассказывай. Только вытрись, а то совсем раскисла.
И Ольга рассказала. Всё. Про Дениса. Про Ларису. Про Пашу и его пять тысяч.
— Я думала, я умная, — всхлипывала она. — Думала, сейчас всех обскачу. А оказалась... дура. Никому не нужна. И друзья мои — не друзья. Миражи.
— Ну, Лариска всегда такой была, — спокойно заметила Татьяна, откусывая пирожок. — А Паша... Мужики вообще туго соображают насчёт чужих проблем, когда сами в порядке. Ты, Оль, не убивайся. Квартира — стены. Главное, сама жива.
— Мне жить негде, Таня! Понимаешь? Негде! Цены видела?
— Видела. — Татьяна отставила чашку. — Слушай, я чего зашла-то. У меня свекровь... тяжёлый человек. Ей восемьдесят два. Живёт одна в трёшке на Петроградке. Квартира большая, но запущена. Она никого к себе не пускает — боится, что обворуют. Соцработника шваброй выгнала.
Ольга перестала плакать.
— И?
— Мы с мужем уже замучились к ней через весь город ездить, продукты возить и слушать про заговоры. Давно хотели кого-то подселить — бесплатно, просто чтобы жила рядом, за порядком следила и коммуналку платила. Ну и если скорую вызвать. Но она ж никого не берёт! А тебя — знает.
— Меня? Откуда?
— Я про тебя рассказывала. Что ответственная, не пьёшь, котов любишь. Она Паштета на фотках видела, говорит: «Умная морда». Короче, Оль. Если готова терпеть вредную старуху и запах корвалола — комната твоя. Денег не возьмём, только коммуналку пополам.
Ольга замерла.
Это было не загородное шале. Не квартира мечты. Это была жизнь со старой ворчливой женщиной в чужих стенах.
Но это был выход.
И предложила его та, кого Ольга в свой список «полезных людей» даже не внесла бы. Потому что с Тани взять было нечего.
— Таня... ты серьёзно?
— Серьёзней некуда. Только условие: Паштета берёшь. Елизавета Марковна кошек любит больше людей.
Переезд был похож на эвакуацию. Денис приехал за ключами, брезгливо осмотрел пустую квартиру и даже не попрощался. Ольга не обернулась.
Квартира Елизаветы Марковны оказалась музеем советского быта. Высокие потолки, пыльные люстры, скрипучий паркет — громче, чем у Ольги, — и запах старых книг. Хозяйка, сухая старушка с пронзительными глазами, встретила её в коридоре, опираясь на палку.
— Значит, это ты — Ольга? А кот где?
— Вот. — Ольга протянула переноску.
Старуха заглянула внутрь.
— Рыжий. К деньгам. Проходи. Тапочки свои или дать?
Жизнь на новом месте оказалась странной, но терпимой. Елизавета Марковна была требовательной, могла в три ночи включить радио, но с Ольгой у неё установился негласный договор. Ольга слушала её истории про блокаду и про мужей — их было четверо, — покупала любимые пряники и терпела ворчание. Взамен получила огромную комнату с эркером и ощущение семьи. Странной, скрипучей, но семьи.
Паштет вообще предал хозяйку — спал теперь только в ногах у старухи.
Спустя месяц Ольга столкнулась с Ларисой в метро. Та ехала без машины — видимо, в ремонте. Узнала Ольгу и попыталась спрятаться за солнечными очками, но было поздно.
— О, привет! Как дела? Нашла что-нибудь?
— Нашла, — спокойно ответила Ольга.
— Да? Окраина? Студия?
— Нет. Петроградка. Большой проспект. Комната с эркером в старом доме.
У Ларисы вытянулось лицо.
— Да ладно? Это же... Ты что, выиграла?
— Нет. Просто повезло с людьми. Знаешь, Лар, не всё продаётся.
Ольга вышла на своей станции. Шла по улице, вдыхала сырой питерский воздух и думала, что надо купить Тане торт. Хороший. И Елизавете Марковне — пастилы.
Дома её ждал скандал: Паштет стащил со стола кусок колбасы, и старуха отчитывала его, называя «рыжим паразитом», но при этом гладила за ухом.
Ольга поставила чайник.
— Елизавета Марковна, чай будете? С мятой?
— Буду, — буркнула старуха. — И свет в коридоре выключи.
Ольга выключила. В полумраке кухни было уютно. Она не знала, что будет завтра. Может, старуха её выгонит. Может, наследники объявятся. Но сейчас она чувствовала себя не приживалкой, а человеком, который сдал экзамен. Экзамен на человечность, который чуть не провалила, но пересдала.
Через полгода Ольга узнала, что Пашу сняли с должности. Был скандал с растратой, писали в новостях. Она прочитала заметку, сидя на кухне с Таней, которая забежала проведать свекровь.
— Жалко его? — спросила Таня.
Ольга посмотрела на фотографию Павла — растерянного, вспотевшего, в окружении камер.
— Знаешь... нет. Но и злорадства нет. Просто пусто. Как кино про чужую жизнь.
— Бумеранг, — сказала Таня.
— Да нет никаких бумерангов. — Ольга отставила чашку. — Просто есть люди, которые строят стены, а есть те, кто строит мосты. Я пыталась стену проломить головой, а надо было оглянуться.
В комнате заскрипел паркет. Вышла Елизавета Марковна в бигуди.
— Чего расшумелись? Сериал начинается. Ольга, иди звук прибавь, я пульт куда-то засунула.
— Иду, Елизавета Марковна.
Ольга встала и пошла. Не потому что должна. А потому что её здесь ждали.
И это было дороже любой квартиры в центре.
Жизнь продолжалась — несовершенная, тесная, но настоящая.