Телефон завибрировал, и на экране расцвёл очередной букет тюльпанов с надписью «Прости меня, грешную». Анна почувствовала, как пальцы сами сжались на корпусе — до белых костяшек.
Голуби, ангелочки, пушистые котята. Каждый год одно и то же. Все просят прощения. У всех подряд. Даже у тех, кого в глаза не видели. Массовое отпущение грехов в один клик.
— Опять началось, — буркнула она, откладывая телефон на кухонный стол.
Сергей, муж, сидел напротив и ковырял вилкой в тарелке. Он прекрасно понимал, о чём речь. Слишком хорошо понимал.
— Ань, ну праздник же. Традиция.
— Традиция, Серёж, это когда люди искренне каются. А когда твоя мама весь год мне кровь пьёт, сплетни по родне распускает, что я тебя приворожила и из семьи увела, а потом шлёт картинку с котиком — это не традиция. Это лицемерие.
Сергей вздохнул. Он был хорошим мужем — работящим, надёжным. Но перед матерью пасовал. Мария Ивановна была женщиной-монументом. Если она решила страдать — страдали все вокруг. Если решила радоваться — все обязаны были улыбаться до судорог в скулах.
— Она сегодня приедет, — тихо напомнил Сергей.
— Я помню. Обед в два. Скатерть погладила. Пирог не пекла — купила в кулинарии. Не заслужила она моих пирогов в этом году.
История их отношений с Марией Ивановной тянулась уже двадцать пять лет. Четверть века Анна была «не той» невесткой. Не так стирала, не так воспитывала Ванечку, не так смотрела. Но самый острый зуб у свекрови был на тему недвижимости.
У Марии Ивановны имелась дача. Добротный дом в тридцати километрах от города, который они с покойным мужем строили ещё в восьмидесятых. Когда Ванечка родился, свекровь торжественно объявила за праздничным столом, подняв рюмку: «Это внуку наследство! Вот помру — всё его будет. А пока пользуйтесь, стройтесь, вкладывайтесь».
И они вкладывались. Сергей поставил там баню, Анна привела в порядок все грядки, забор поменяли, крышу перекрыли. А год назад, когда Ване исполнилось восемнадцать и встал вопрос о продаже дачи ради первого взноса на квартиру, Мария Ивановна вдруг переменилась.
— Ишь чего удумали! — кричала она тогда, хватаясь за сердце. — При живой матери наследство делить! Моя дача! Кому хочу — тому и отпишу! Хоть соседям продам, они давно спрашивают! Или приюту для животных пожертвую! А вы — стервятники!
С тех пор дача превратилась в инструмент давления. Чуть что не по её воле — «Продам чужим людям!». Анна туда ездить перестала, а Сергей мотался — жалко трудов своих, да и мать немолодая, помочь надо.
Ровно в два часа в прихожей раздался звонок.
Анна поправила перед зеркалом волосы, выдохнула, как перед прыжком в ледяную воду, и пошла открывать.
На пороге стояла Мария Ивановна. В этот раз она превзошла саму себя.
Обычно яркая, любящая цветастые блузки и массивные бусы, сегодня свекровь была одета во всё чёрное и серое. На голове — скромный платок, в руках — холщовая сумка. Вид имела сиротский и скорбный, словно только что пешком пришла из монастыря.
— Здравствуйте, мама, — сухо сказала Анна.
Мария Ивановна подняла на неё глаза, полные вселенской скорби.
— Здравствуй, доченька. Здравствуй, сынок.
Она прошла в комнату, даже не сняв платок. Опустилась на край дивана, сложив руки на коленях. Сергей суетился вокруг, не зная, куда деть глаза.
— Мам, ты чего так нарядилась? Случилось что?
— Душа болит, Серёженька, — завывающим шёпотом произнесла свекровь. — Грехов много. Время идёт, Бог всё видит. Вот пришла...
Анна молча накрывала на стол. Ей этот спектакль был знаком до мельчайших деталей. Сейчас начнётся фаза «активного покаяния». Это происходило каждый год. Мария Ивановна приезжала, просила прощения, получала свою порцию «Бог простит» и со спокойной совестью продолжала интриги до следующего года. Это было её ежегодное обнуление. Как техосмотр у машины — прошла, штамп получила, можно ездить дальше.
— Садитесь к столу, — позвала Анна.
Свекровь тяжело поднялась, опираясь на трость, которой в обычной жизни не пользовалась, и подошла к столу. Но вместо того чтобы сесть, она вдруг картинно, с грохотом, опустилась на колени прямо посреди ковра.
Анна едва не выронила тарелку с нарезкой. Сергей подскочил:
— Мама! Ты что?! Встань!
— Не встану! — голосом трагической актрисы провинциального театра возопила Мария Ивановна. — Не встану, пока вы меня не простите! Прости меня, Анна! Прости меня, дуру старую, за всё! За слова злые, за мысли чёрные! Прости, Христа ради!
Она склонялась лбом к ковру, потом поднимала заплаканное лицо.
— И ты, сынок, прости! Мать я никудышная, жизнь вам испортила! Ой, грешна!
Сергей покраснел до корней волос. Ему было стыдно, неловко и страшно одновременно. Он тянул мать за руку, пытаясь поднять, но та вцепилась в ножку стола мёртвой хваткой.
— Мам, хватит! Что ты устраиваешь! Вставай, пол холодный!
— Не встану, пока невестка не скажет, что прощает! — Мария Ивановна повернулась к Анне, и в её глазах сквозь наигранные слёзы мелькнуло знакомое торжество.
Она знала правила игры. Сейчас Анна скажет «Бог простит», они обнимутся, сядут есть, и свекровь снова окажется на коне. Главная страдалица. Главная праведница.
Сергей умоляюще посмотрел на жену.
— Ань, ну скажи ей. Видишь же — человеку плохо. Неудобно, соседи услышат.
Анна смотрела на эту женщину, стоящую на коленях в её гостиной. На чёрный платок, на цепкие руки. Вспомнила, как прошлым летом Мария Ивановна кричала на даче: «Ноги твоей здесь не будет, приживалка!». Вспомнила, как она нашёптывала Ване, что мать его не любит.
Внутри что-то щёлкнуло. Словно предохранитель перегорел.
Анна медленно поставила тарелку на стол. Вытерла руки салфеткой. И громко, чётко, на всю комнату произнесла:
— Нет.
В комнате повисла звенящая тишина. Свекровь перестала всхлипывать и замерла с открытым ртом. Сергей опешил.
— Ань, ты чего? — прошептал он.
— Я не прощу тебя, Мария Ивановна, — спокойно повторила Анна, глядя свекрови прямо в глаза. — Не прощу, пока ты сейчас, при Сергее, не пообещаешь оформить дарственную на дачу для Вани. Ту самую дачу, которую ты грозилась продать чужим людям.
Свекровь моргнула. Слёзы на её щеках мгновенно высохли. Она начала медленно подниматься с колен, забыв про трость и больную спину.
— Ты... ты что говоришь? — голос её окреп и налился привычным металлом. — В такой день? О материальном? Бога не боишься?
— А ты, мама, боишься? — Анна шагнула к ней. — Ты же каяться пришла. Искренне, говоришь? Грехи замаливать? Так вот, покаяние — это не лбом об пол стучать и не открытки в мессенджерах рассылать. Это дела. Исправление ошибок делом.
— Это шантаж! — взвизгнула Мария Ивановна, оглядываясь на сына в поисках поддержки. — Серёжа, ты слышишь? Она меня шантажирует! В святой праздник!
Сергей стоял, переводя растерянный взгляд с жены на мать. Но молчал. Видимо, и ему эта дача была дорога — столько сил туда вложено. Да и спектакль этот ежегодный давно утомил.
— Никакого шантажа, — Анна скрестила руки на груди. — Просто проверка на искренность. Ты же говорила, что дача для внука. Что любишь его больше жизни. Вот и докажи. Или твоё покаяние — пустые слова? Ложь перед иконами?
Мария Ивановна задыхалась. Она попала в ловушку, которую сама же расставила. Сказать «нет» — значит признать, что всё её представление было фарсом. Что она ни капли не раскаивается и держится за своё имущество крепче, чем за отношения с семьёй. Сказать «да» — потерять главный рычаг влияния на сына и невестку.
Она начала юлить:
— Да как же так можно... Да документы нужно готовить... Да сегодня воскресенье, нотариусы не работают...
— Ничего, — твёрдо отрезала Анна. — Мы подождём. Ты сейчас дашь слово. При Сергее. А завтра с утра едем к нотариусу — оформлять договор дарения. У меня знакомая работает, примет без очереди.
— К нотариусу?! — свекровь схватилась за сердце, но теперь это выглядело совсем неубедительно. — Родную мать — к нотариусу тащить?!
— Человека, который хочет, чтобы его простили, — поправила Анна. — Бог всё видит, Мария Ивановна. Либо искреннее покаяние делом — едем завтра и оформляем дарственную. Либо уходите. И не надо больше этих спектаклей. Дверь вон там.
Свекровь стояла посреди комнаты — маленькая, растерянная, в своём нелепом чёрном платке. Она лихорадочно соображала. Продать дачу посторонним она, конечно, не решилась бы — кто её купит в том месте за нормальные деньги? Да и перед соседями стыдно, столько лет про «наследство внуку» рассказывала. А вот потерять статус «святой страдалицы» в глазах сына, если она сейчас уйдёт, хлопнув дверью, не получив прощения... Это было по-настоящему страшно. Сын может и отвернуться.
Она поджала губы так, что они превратились в тонкую ниточку. Злобно зыркнула на Анну. Поняла — невестка не отступит. В этот раз привычный сценарий не сработает.
— Хорошо, — процедила она сквозь зубы. — Будет дарственная.
— Не нам, а внуку твоему любимому, — спокойно уточнила Анна. — Завтра в десять, Серёж, отвезёшь нас к нотариусу.
Обед прошёл в тягостном молчании. Слышно было только, как стучат вилки о тарелки. Мария Ивановна ела быстро, зло, не поднимая глаз.
Едва чай был допит, свекровь поднялась.
— Пойду. Устала.
— Мы тебя отвезём, мама, — встрепенулся Сергей.
— Не надо! Сама доберусь. На такси! — она демонстративно достала телефон, показывая, что ни в чьей помощи не нуждается.
В прихожей, уже надевая пальто, Мария Ивановна обернулась к Анне. В её глазах не было ни смирения, ни прощения. Только холодный расчёт и обещание будущих сражений.
Но Анне было всё равно.
— Бог простит, Мария Ивановна, — сказала она тихо и закрыла за свекровью дверь.
Когда щёлкнул замок, Анна прислонилась спиной к двери и закрыла глаза. Сергей подошёл, неловко обнял её за плечи.
— Ну ты даёшь, Анька... Я думал, у меня сердце остановится. Ты правда веришь, что она оформит?
Анна открыла глаза и устало улыбнулась.
— Оформит, Серёж. Куда денется. Она при тебе слово дала. Для неё репутация — всё. Если обманет — какая же она тогда верующая? Обычная обманщица. А этого она не переживёт. Самой себе такого не простит.
Она прошла на кухню, взяла телефон. На экране всё так же мигали непрочитанные сообщения с голубями и котиками. Анна нажала «удалить всё» и поставила чайник.
Впервые за много лет в Прощёное воскресенье на душе у неё было по-настоящему легко и чисто.
Без всякого лицемерия.