Костяшки пальцев ударили по стене — та отозвалась глухим, промёрзшим звуком.
— Мам, ну ты посмотри, здесь же двойной брус, — Игорь постукивал уверенно, словно продавал этот дом покупателю. — Мы тебе обогреватель привезли, масляный. Жарко будет, как в Ташкенте. А воздух какой! Сосны, тишина. Не то что твой загазованный проспект. Там же дышать нечем, отсюда и давление твоё, и голова болит.
Антонина Павловна стояла посреди комнаты, не расстёгивая пальто. Дом в садовом товариществе «Радуга» всегда считался летним, но сын утверждал, что технологии шагнули вперёд.
Ей казалось: если она сейчас снимет верхнюю одежду, то окончательно признает — это не гостевой визит. Это новая жизнь.
— Игорёк, так ведь тут магазина нет рядом, — тихо сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Автолавка только летом ходит.
— Ой, Антонина Павловна, ну что вы как маленькая! — вступила Алла, жена Игоря. Она энергично распаковывала коробки, сразу определяя место для вещей свекрови: старые чашки — на полку, фотографии — в тумбочку, чтобы «вид не портили». — Сейчас же двадцать первый век. Доставка работает. Игорь будет раз в неделю продукты привозить. Зато Дениске квартиру освободим. Парню двадцать три года, ему семью строить надо, а он с нами в двушке ютится. Вы же хотите правнуков?
Алла всегда умела задавать вопросы так, что любой ответ, кроме «да», звучал бы как предательство.
— Хочу, конечно, — вздохнула Антонина Павловна. — Только ведь Дениска вроде расстался с той девочкой, с Леной?
— Вот потому и расстался, что привести некуда! — отрезала невестка. — А будет своя квартира — сразу и невеста найдётся. Мы же для внука стараемся, Антонина Павловна. Для вашей кровиночки.
Игорь возился с розеткой.
— Мам, ну правда. Мы же не на Луну тебя отправляем. Час езды от города. Будем приезжать, шашлыки жарить. Ты тут хозяйкой будешь, цветочки разведёшь. А квартиру мы пока на Дениса не переписываем, просто пустим его пожить, ремонт сделаем. Ты же всё равно из дома почти не выходишь.
Антонина Павловна села на старый диван, который они вывезли сюда ещё десять лет назад, когда купили новую мебель в зал. Пружина привычно скрипнула.
Ей хотелось сказать, что она выходит. По вторникам — в библиотеку. По четвергам — в поликлинику, где можно посидеть в очереди и поговорить с такими же «неудобными» стариками. По субботам она печёт ватрушки для того же Дениски.
Но она промолчала.
— Ладно, — сказала она. — Раз Дениске надо...
***
Первая неделя прошла в попытках понять, как теперь жить.
Обогреватель, который Игорь называл «зверем», ел электричество с аппетитом голодного волка, но тепла давал ровно столько, чтобы не замёрзла вода в чайнике. Антонина Павловна быстро поняла: чтобы выжить, надо топить печь.
Дрова были в сарае — старые, сырые, оставшиеся ещё от покойного мужа Николая.
— Коля, Коля, — шептала она, пытаясь разжечь упрямые поленья старой газетой. — Видишь, как оно вышло. Ты строил, говорил «на лето внукам», а вышло — мне на зиму.
Дым выедал глаза. Но когда огонь наконец занялся, по комнате поплыло живое, настоящее тепло.
Антонина Павловна придвинула кресло к печке, укутала ноги пледом и достала телефон. В списке контактов было всего три номера: «Сынок», «Алла» и «Внук».
Она открыла сообщения. Пальцы, узловатые, с набухшими венами, медленно набивали буквы.
«Игорек сынок у меня дрова сырые совсем плохо горят и спина болит дрова таскать может ты в выходные приедешь привезешь сухих?»
Она перечитала. Подумала.
Игорь работает, у него отчёты, он говорил, что сейчас «горячий сезон». А Алла скажет, что она опять ноет и требует внимания.
Антонина Павловна нажала кнопку стирания. Буква за буквой исчезали жалоба и боль.
«У меня всё хорошо сынок воздух свежий печку топлю не волнуйтесь»
Ответ пришёл через три часа:
«Молодец мам. Мы в выходные не сможем у Аллы корпоратив а я Денису с ремонтом помогаю. На следующей неделе постараемся»
Антонина Павловна положила телефон на тумбочку и долго смотрела на тёмный экран. В тишине дома было слышно, как в углу шуршит мышь.
— Ну что, — сказала она мыши. — Живи. Вдвоём веселее.
***
Месяц тянулся, как серая липкая нить.
Денис, ради которого всё это затевалось, ни разу не позвонил. Игорь приехал один раз — привёз два пакета гречки, мешок картошки, макароны и банку растворимого кофе.
— Мам, ну ты тут обжилась! — бодро говорил он, не снимая куртки.
В доме было прохладно — Антонина Павловна экономила дрова.
— А запах какой! Деревенский!
— Игорь, тут дует от пола, — пожаловалась она, подавая ему чай в кружке со сколотым краем. — И вода в колодце тяжёлая, ведро еле поднимаю. Может, насос какой можно?
— Мам, ну какой насос зимой? Перемёрзнет всё, — отмахнулся сын, жуя привезённый пряник. — Ты попроси соседа, вон там, через два участка, мужик живёт круглый год. Дядя Паша вроде. Он поможет. Ладно, мне бежать пора, Алла список написала, ещё в строительный надо.
Он уехал через двадцать минут.
Антонина Павловна стояла у калитки, глядя, как красные габаритные огни машины исчезают в серых сумерках. Ей хотелось крикнуть: «Забери меня! Я буду спать на коврике в прихожей, я не буду мешать, только не оставляй меня здесь одну!»
Но она только помахала рукой.
***
Дядя Паша оказался не дядей, а мужчиной лет сорока — бородатым и немногословным. Он жил в добротном кирпичном доме и работал удалённо. Антонина Павловна не совсем понимала, что это значит, но видела, что свет у него горит допоздна.
Однажды, когда она поскользнулась на обледенелом крыльце и рассыпала золу, он оказался рядом. Молча поднял ведро, помог ей встать.
— Ушиблась, мать? — голос у него был низкий, густой.
— Да ничего, сынок, ничего, — засуетилась она, отряхивая старое пальто. — Вот, растяпа старая...
Павел — так его звали — осмотрел её, потом глянул на дом.
— Дрова есть?
— Есть, есть, сынок привозил... ну, то есть, там старые ещё...
Вечером он пришёл с тачкой, полной сухих берёзовых поленьев.
— От бани остались, мне лишние, — буркнул он, сваливая дрова под навес. — А то дымит у тебя — на весь посёлок чад стоит.
Антонина Павловна вынесла ему банку маринованных помидоров — последнее, что оставалось с городских запасов.
— Возьми, Паша. Свои, домашние.
Он взял банку, посмотрел на неё внимательно.
— Дети-то где? Не ездят?
— Работают, — быстро сказала она, и в груди привычно кольнуло. — Занятые очень. Внук женится скоро, квартиру ему делают. А я тут... на свежем воздухе. Мне тут лучше.
Павел хмыкнул, но ничего не сказал.
На следующий день он принёс ей пакет. Там были апельсины, пачка хорошего чая и свежий хлеб — ещё тёплый.
— В магазин ездил, заодно взял, — бросил он и быстро ушёл, не дожидаясь благодарности.
Антонина Павловна сидела на кухне, чистила апельсин, и слёзы капали прямо на яркую пахучую кожуру.
Чужой человек, бородатый, хмурый, принёс ей хлеб. А родной сын даже не спросил, есть ли у неё что поесть, кроме гречки.
— Спасибо Тебе, Господи, — шептала она. — За Павла спасибо. А Игоря не суди строго. Он мужчина, он не понимает. Это Алла должна бы... но и ей некогда.
***
Приближалось Прощёное воскресенье.
В этом году оно выпадало на начало марта, и воздух уже пах весной, хотя снег лежал плотным, грязным пластом.
Антонина Павловна готовилась. Она решила: они обязательно приедут. Не могут не приехать. Такой день. Просить прощения, блины есть.
Она достала из сундука старую скатерть с вышитыми петухами — Николай её очень любил.
Муки оставалось немного, но на тарелку блинов хватит. Молока не было, развела сухое, которое нашла в шкафчике.
Весь день субботы она пекла. Руки болели, спина ныла, но она улыбалась. Представляла, как откроется дверь, войдёт Дениска — высокий, красивый. «Бабуль, ну ты даёшь! Вкуснотища!» И Алла, может быть, смягчится, скажет: «Антонина Павловна, а рецептик дадите?»
Вечером она достала фотографию мужа в деревянной рамке. Поставила на стол перед собой.
— Ну что, Коля. Завтра наши приедут. Ты уж пригляди там за ними, чтобы дорога лёгкая была. Гололёд ведь.
Она гладила стекло пальцем.
— Ты знаешь, Коля, я ведь на них не обижаюсь. Жизнь сейчас такая, быстрая. Им бежать надо, успевать. Это мы с тобой жили. А они — бегут.
Она помолчала.
— Я вот думаю: может, отдать Алле твои серьги? Те, с рубинами? Я их в шкатулке спрятала, в подполе, чтоб воры не нашли. Всё равно мне носить некуда. А ей приятно будет. Может, добрее станет.
Ей казалось, что глаза Николая на фотографии смотрят с укором.
— Не смотри так, — попросила она. — Я же мать. Я терпеть должна. Ты вот ушёл, тебе легко. А мне каково? Я ведь им только мешаю. Старая стала, глупая. Забываю всё. Вот и отправили меня... на покой.
Она замолчала, прислушиваясь к ветру за стеной.
— Я только одного боюсь, Коля. Что умру здесь, а они не узнают. Буду лежать, как та мышь... Нет, нельзя мне умирать. Надо Дениску женить.
***
В воскресенье она проснулась на рассвете.
Надела лучшее платье — шерстяное, синее, с белым воротничком. Причесалась.
Телефон молчал.
В десять утра она написала:
«С праздником мои родные. Простите меня если что не так. Жду вас блинов напекла»
Сообщение было доставлено. Две синие галочки. Прочитали.
Она села у стола, накрытого скатертью с петухами, и стала ждать.
В двенадцать позвонила Алла.
— Антонина Павловна! С праздником вас! Бог простит, и я прощаю. Вы уж нас извините, мы сегодня никак. У нас друзья Игоря приглашены, баню заказали. Сами понимаете, нужные люди, партнёры. Не можем отменить.
— А Дениска? — спросила Антонина Павловна, глядя на остывающую горку блинов.
— Денис с девушкой новой в кино пошёл. Молодость, сами понимаете. Вы там не скучайте! Мы на Восьмое марта точно выберемся. Игорь подарок вам купил, мультиварку! Чтоб готовить легче было. Ну всё, целую, мне салаты резать надо.
Гудки. Короткие, частые, как удары молоточка.
Антонина Павловна медленно опустила руку с телефоном.
— Не приедут, Коля, — сказала она портрету. — Партнёры у них. Нужные люди. А я... я ненужная.
Она встала, подошла к печке. Дрова прогорели, надо было подкинуть, но сил не было.
Вдруг стало очень холодно. Холод шёл не от пола и не от стен. Он шёл изнутри, из самого сердца, разливался по венам ледяной водой.
— Ничего, — сказала она громко, чтобы не слышать тишину. — Ничего. На Восьмое марта приедут. Мультиварку привезут.
Она решила прилечь. Только на минуточку. Укрылась пледом, потом натянула сверху пальто.
Надо было бы поесть, но кусок не лез в горло.
— Прости меня, Коля, — прошептала она, закрывая глаза. — Не уберегла я семью. Воспитали мы... потребителей. Но они хорошие. Они просто занятые.
Сон пришёл быстро. Он был тёплым, пах яблоками и летом. Ей снилось, что она молодая, Дениска маленький бежит по траве, а Игорь смеётся и подбрасывает его в воздух. И солнце светит так ярко, что не нужно никакой печки.
***
В понедельник Павел заметил, что из трубы соседского дома не идёт дым.
Сначала подумал: экономит дрова. Но к вечеру дыма всё не было, а окна оставались тёмными.
Он подошёл к калитке, постучал. Собака в конце улицы залаяла, но в доме было тихо.
Толкнул дверь — не заперта.
Антонина Павловна лежала на диване, укрытая пальто. Лицо её было спокойным, даже немного удивлённым, словно она увидела что-то, чего не ожидала.
На столе стояла тарелка с каменными холодными блинами и фотография мужчины в рамке.
***
Игорь и Алла приехали через три часа после звонка Павла.
Алла была в шубе, Игорь — в дорогой дублёнке. Они выглядели растерянными и испуганными, но больше — раздражёнными тем, что всё это случилось так не вовремя, в понедельник, когда столько дел.
— Как же так, — бормотал Игорь, стоя посреди холодной комнаты. — Я же звонил... то есть Алла звонила. Она сказала, всё нормально.
— Сердце, наверное, — сказала Алла, стараясь не смотреть на диван. — Возраст, Игорь. Что ты хочешь. Семьдесят лет.
Она прошлась по комнате, брезгливо касаясь вещей.
— Надо будет клининг вызвать. Всё вымыть, мебель эту старую выкинуть. Дом продадим, наверное. Зачем он нам? Только налог платить.
Павел стоял в дверях, прислонившись к косяку. Смотрел на них тяжёлым взглядом.
— Она вас вчера ждала, — сказал он глухо. — Блинов напекла.
Алла вспыхнула:
— Мужчина, вы вообще кто? Сосед? Вот спасибо за сигнал, конечно, но не надо нас совестить. Мы о маме заботились. Вон обогреватель купили. Продукты возили.
Игорь молчал. Он подошёл к столу, взял фотографию отца. Потом увидел на краю стола тетрадку — старую, в клеёнчатой обложке, ещё советскую, которую мать, видимо, хранила с молодости.
Он машинально открыл её.
Это был не дневник. Это были списки.
«Игорьку на 50 лет — связать свитер, шерсть меринос, синяя. Он любит синий».
«Дениске на свадьбу — 50 тысяч. Лежат в банке из-под чая, на нижней полке в сарае. Копила с пенсии».
«Алле — рецепт маринованных опят, она как-то спрашивала. И серьги рубиновые, отцовы, там же в банке. Пусть носит, она женщина красивая, ей пойдёт».
«На похороны мне — отложено в синем платке. Не тратьтесь, дети, вам нужнее. Купите Денису мебель в новую квартиру».
Игорь читал, и буквы прыгали перед глазами. Он перевернул страницу.
Там было написано крупными дрожащими буквами:
«Господи, помоги моим детям. Дай им здоровья. Игорю — удачи в делах, он так нервничает. Алле — терпения и женского счастья. Денису — любви настоящей. Спасибо Тебе, что дал мне такую хорошую семью. Они меня любят, я знаю. Просто времени у них нет. Прости их, Господи, если они меня обидели, я зла не держу».
— Игорь, ну что ты там застрял? — нетерпеливо окликнула Алла. — Надо полицию дождаться и скорую. Пошли на улицу, тут запах... старости.
Игорь поднял голову. Посмотрел на жену — на её красивое ухоженное лицо, на котором не было ни слезинки, только досада от нарушенных планов. Посмотрел на холодные блины.
— Игорь! — снова позвала она.
Он аккуратно положил тетрадь в карман.
— Иди, — сказал он хрипло. — Я сейчас.
Он вышел в сарай. На нижней полке, среди старых банок с краской и ржавых гвоздей, стояла жестяная банка из-под индийского чая. Внутри лежал свёрток с деньгами — старыми мятыми купюрами, которые она откладывала годами. И бархатная коробочка с серьгами. И три пары вязаных носков — толстых, колючих, с узорами. На каждой паре приколота бумажка: «Игорю», «Алле», «Денису».
Игорь прижал эти носки к лицу. Они пахли овечьей шерстью и дымом. Пахли детством. Пахли мамой.
Он вспомнил, как она звонила неделю назад, а он сбросил, потому что был на совещании. Вспомнил, как она просила дров, а он отшутился.
В груди образовалась чёрная дыра — огромная и пустая. Он понял, что теперь эта дыра будет с ним всегда.
Он избавился от проблемы. Квартира свободна. Денег на похороны тратить не надо — она сама накопила.
Всё так, как они хотели. Оптимизация прошла успешно.
Он вышел из сарая. Алла что-то говорила Павлу про вывоз мусора.
Игорь прошёл мимо них, не глядя.
Он пытался вспомнить, какого цвета были глаза у матери. Вроде серые? Или голубые?
Он помнил цвет её пальто. Помнил цвет обоев в проданной квартире. Помнил цвет своей новой машины.
А глаза...
Он смотрел на серое низкое небо и понимал: никогда, никогда больше он не сможет этого узнать.