Ключи с облезлым брелоком в виде медвежонка лежали на кухонном столе. Тамара Петровна смотрела на них так, будто это была граната с выдернутой чекой. Двадцать минут назад дочь положила их на клеёнку — спокойно, почти нежно — и ушла. Навсегда.
А ведь утро начиналось так хорошо.
Тамара Петровна перебирала старые квитанции, когда в замке повернулся ключ. Это пришла Лена. Как всегда, без звонка, с двумя тяжёлыми пакетами в руках и озабоченным выражением лица. Дочь всегда выглядела так, будто решает судьбу человечества, даже когда просто покупала картошку.
— Привет, мам. Ты чего трубку не берёшь? Я уже волноваться начала.
Лена с грохотом опустила пакеты на пол и начала стягивать сапоги. Тамара Петровна вздохнула и поправила очки.
— Да не слышала я. В ванной была. Или звук отключила, чтобы не мешали думать.
— О чём думать? — Лена прошла на кухню, на ходу приглаживая волосы. — Опять давление? Или Витя звонил?
При упоминании имени сына Тамара Петровна невольно сжалась. Лена всегда произносила это имя с такой интонацией, будто говорила о таракане, обнаруженном в супе.
— Не начинай, Лена. Витя звонил вчера. У него сейчас сложный период, работу ищет.
— Он её ищет последние пятнадцать лет, — фыркнула дочь, выкладывая продукты на стол. — Я тебе творог взяла, хороший, на рынке. И курицу домашнюю. Сваришь бульон. Только не отдавай всё Вите, как в прошлый раз, ладно? Это тебе для суставов полезно.
Тамара Петровна поджала губы. Ей не нравилось, когда дочь так командовала. Конечно, Лена помогала: и продукты возила, и коммуналку оплачивала, и по врачам таскала. Но в этой помощи всегда сквозило какое-то превосходство. «Я сильная, я всё могу, а вы все — беспомощные». А Витенька... Витенька был другой. Мягкий, добрый, просто невезучий. Жизнь сейчас такая жёсткая, не для таких тонких натур.
— Лена, сядь. Разговор есть, — торжественно произнесла Тамара Петровна.
Дочь замерла с пачкой масла в руках.
— Что случилось? Опять кредит? Мама, я сразу говорю: если это Витины долги, я платить не буду. У нас ипотека, и Даньке репетиторов оплачивать надо.
— Да при чём тут твои деньги! — обиделась мать. — Вечно ты о деньгах. Я о другом. Я решила дачу продать.
Лена медленно опустилась на табуретку.
— Дачу? Мам, ты серьёзно? Ты же там каждый куст по имени знаешь. Это же твоя «отдушина», твой «райский уголок».
— Ну и что? — Тамара Петровна отвела взгляд. — Тяжело мне уже. Спина болит, ноги не ходят. Грядки эти... А так продам — деньги будут.
— Деньги, — задумчиво повторила Лена. — Ну, в принципе, логично. Цены сейчас на землю поднялись. Слушай, это даже хорошо. Наконец-то сделаешь операцию на коленях, о которой врач говорил. Платную, качественную, без очереди. И зубы приведёшь в порядок. А остаток можно на вклад положить, будет тебе прибавка к пенсии.
Глаза дочери загорелись. Она уже начала в уме распределять бюджет, планировать клиники, звонить знакомым врачам. Тамара Петровна смотрела на неё и чувствовала лёгкий укол совести. Совсем крошечный.
— Да-да, конечно, — пробормотала она. — И здоровье поправлю, и вообще... Подушка безопасности нужна.
— Мам, ты молодец! — Лена впервые за вечер улыбнулась искренне. — Прямо гора с плеч. А то я всё думаю, где нам взять эти четыреста тысяч на эндопротезирование, чтобы не влезать в долги. Вот видишь, можешь же, когда захочешь, рационально мыслить!
Тамара Петровна слабо улыбнулась в ответ. Рационально. Если бы Лена знала, насколько это «рационально».
Сделка прошла быстро. Покупатели, молодая пара, даже не торговались — место было хорошее, рядом с озером, шесть соток с крепким домиком. Два миллиона восемьсот тысяч. Тамара Петровна подписала документы, получила деньги на счёт и вышла из МФЦ со странным чувством пустоты. И одновременно — облегчения. Теперь она сможет спасти его.
Витенька приехал вечером. Он выглядел осунувшимся, под глазами залегли тени, взгляд метался.
— Мамуль, ну что? Получилось?
— Получилось, сынок. — Тамара Петровна достала из сумки пухлый конверт. Она специально сняла всю сумму наличными, хотя операционистка смотрела на неё с плохо скрываемым подозрением. — Вот. Здесь всё. Как ты и просил.
Витя схватил конверт, пальцы у него подрагивали.
— Спасибо, мам! Ты меня спасла. Реально спасла. Там такие люди... они бы не отстали. Я всё верну, честно! Вот сейчас раскручусь, есть надёжная тема, и всё отдам. Ещё и дачу тебе куплю, лучше прежней! С бассейном!
Он обнимал её — пахнущий чем-то резким и неприятным, колючий от щетины, но такой родной. Её мальчик, которого обижал жестокий мир.
— Витя, только прошу тебя, осторожнее. Это всё, что у меня было. И Лене — ни слова, слышишь?
— Да понял я, понял! Ленка меня живьём съест, если узнает. Всё, мамуль, я побежал. Люблю тебя!
Он исчез так же внезапно, как и появился, оставив после себя грязные следы в коридоре и гулкую тишину. Тамара Петровна села на пуфик в прихожей и заплакала. Она знала, что никакой дачи с бассейном не будет. Но разве у неё был выбор? Он же плакал в трубку, говорил, что его убьют. Разве мать может выбирать между участком земли и жизнью сына?
Лена узнала через неделю. Приثехала в воскресенье, весثёлая, с тортом.
— Мам, я договорилась! В среду едем в клинику на консультацию к хирургу. Там профессор, светило. Посмотрит твои снимки, назначит дату. Деньги у тебя на карте или дома? Надо будет предоплату внести.
Тамара Петровна замерла у плиты. Сердце провалилось куда-то вниз.
— Лена, не надо никакой клиники.
— В смысле — не надо? — дочь застыла с ножом над тортом. — Мы же договорились. Колени сами не пройдут. Ты еле ходишь!
— Я передумала. Не буду я ничего резать. Старая я уже для наркоза. И вообще... народными средствами полечусь. Лопух приложу.
— Какой лопух, мама?! Ты в своём уме? У тебя третья стадия артроза! Так, где деньги? Покажи мне выписку со счёта.
Лена была не дура. Она всё поняла по бегающему взгляду матери, по её дрожащим рукам.
— Ты их отдала ему, — тихо сказала дочь. Это был не вопрос. Это был приговор.
— Лена, ты не понимаешь! У него беда! Его могли убить! — закричала Тамара Петровна, переходя в наступление. Лучшая защита — нападение, так она считала всегда. — Ему долги надо было отдать! Срочно!
— Какие долги? — голос Лены стал ледяным. — Игровые? Опять ставки? Мама, ты продала дачу — единственное, что у тебя было ценного, — чтобы он всё просадил на тотализаторе? А сама будешь ползать на четвереньках до туалета?
— Не смей так говорить о брате! Ему тяжело! Он ищет себя! А ты... ты эгоистка! Тебе только деньги важны! У тебя всё есть — муж, работа, квартира. А у Витеньки ничего нет! Кто ему поможет, если не мать?
— Я — эгоистка? — Лена аккуратно положила нож на стол. — Я, которая десять лет возит тебе продукты, моет тебе окна, оплачивает твои лекарства? А он, который появляется раз в полгода, чтобы вытрясти из тебя пенсию, — он бедный несчастный мальчик?
— Ты сильная, ты справишься! — выпалила Тамара Петровна свой главный аргумент. — А он слабый. Ему поддержка нужна.
Лена посмотрела на неё долгим, непроницаемым взглядом. В этом взгляде что-то погасло. Будто выключили свет в комнате, где всегда было тепло.
— Знаешь что, мама. Раз он твой любимчик, раз он такой несчастный — пусть он тебя и дохаживает. Пусть он тебе продукты возит. Пусть он тебя по врачам водит. А я устала. Я просто устала быть «сильной».
Она взяла свою сумку и вышла. Дверь захлопнулась негромко, но для Тамары Петровны этот звук прозвучал как выстрел.
— Ничего, — прошептала она в тишину. — Остынет, прибежит. Куда она денется. Дочь ведь.
Прошёл месяц. Февраль перевалил за середину. Лена не звонила. Тамара Петровна сначала гордилась, ждала извинений. Потом начала волноваться. Звонила сама — дочь не брала трубку. Писала сообщения — они оставались непрочитанными.
Витя тоже пропал. Телефон его был «вне зоны действия сети». Тамара Петровна успокаивала себя тем, что он занят: наверное, дело налаживает.
В конце февраля ей стало плохо. Резкая боль в груди, темнота перед глазами. Она успела набрать Витю — «абонент недоступен». Потом, непослушными пальцами, Лену. Гудки тянулись бесконечно. Наконец, холодный голос ответил:
— Слушаю.
— Лена... плохо мне... сердце...
— Скорую вызвала?
— Нет... не могу... руки не слушаются...
— Адрес тот же? Жди. Вызываю.
Лена приехала в больницу только на следующий день. Тамара Петровна лежала под капельницей, маленькая и жалкая, в казённой рубашке. Она ждала, что дочь бросится к ней, заплачет, простит.
Лена вошла в палату, поставила пакет с вещами на тумбочку. Лицо у неё было каменное.
— Врач сказал, инфаркт. Не обширный, но серьёзный. Лекарства я купила, вот чек. Подгузники, вода, салфетки — в пакете.
— Леночка... — Тамара Петровна потянулась к ней рукой. — Спасибо, доченька. Я знала, что ты придёшь. Прости меня, ради Бога.
Лена не взяла её за руку. Она достала из сумки блокнот.
— Сиделку я оплатила на три дня. Дальше посмотрим. Буду приезжать раз в неделю, привозить необходимое. Чаще не смогу, работы много.
— А Витя? Ты Вите звонила? — вырвалось у Тамары Петровны.
Лицо Лены дёрнулось, как от зубной боли.
— Звонила. Недоступен твой Витя. Может, бизнес строит на твои миллионы. А может, где-нибудь пьёт. Мне всё равно.
— Не говори так... Он приедет. Он просто не знает.
Лена посмотрела на мать со странным выражением. Так учёный смотрит на подопытный образец.
— Ты правда веришь в это? Мама, ты здесь лежишь, потому что он тебя обобрал и бросил. А я здесь стою, хотя ты меня выгнала. И ты всё равно спрашиваешь про него?
— Он мой сын! — прошептала Тамара Петровна. — А ты... ты жестокая. Как отец твой покойный. Сухарь.
Лена молча закрыла блокнот.
— Выздоравливай, мама. Сиделка придёт через час.
Выписка состоялась через две недели. Лена привезла мать домой, заполнила холодильник, разложила лекарства по коробочкам. Всё делала молча, чётко, быстро. Ни лишнего слова, ни улыбки. «Пей это утром, это вечером. Давление измеряй дважды в день. Если что — звони в скорую».
Тамара Петровна сидела в кресле и смотрела на дочь. Ей было страшно. Эта холодная, чужая женщина пугала её больше, чем болезнь. Она поняла, что потеряла власть. Раньше могла манипулировать чувством вины, давить на жалость, играть на дочернем долге. Теперь это не работало. Лена выполняла обязательства, но в ней не осталось ни капли тепла.
Вечером, когда дочь уехала, объявился Витя. Позвонил с чужого номера.
— Мам, привет! Ты как? Слышал, приболела? Извини, не мог приехать, дела, командировка срочная.
— Витенька! — Тамара Петровна расплакалась. — Сынок! Живой! А я уж думала...
— Да всё нормально, мам. Ты это... выздоравливай. Слушай, тут такая ситуация. Мне немного не хватает, чтобы дело закрыть. Там стопроцентная тема.
— Витя, у меня нет денег. Всё на лекарства ушло.
— Ну мам... Придумай что-нибудь. Может, займёшь у кого? У Ленки?
— Лена не даст. Она обижена.
— Вот зараза, — вздохнул сын. — Ладно, мам. Я ещё зачем звонил. Мне пожить негде пока. Можно к тебе перееду на время?
— Конечно! Конечно, приезжай! Я так соскучилась!
И тут в голове у Тамары Петровны созрел план. Она лежала ночью и думала. Вот Лена. Она сильная, пробивная. Квартира у неё есть, пусть и в ипотеке, муж зарабатывает. Она никогда не пропадёт. А Витенька? Он же как былинка на ветру. Без жилья, без работы, вечно в проблемах. Если её не станет, Лена просто не пустит его на порог. Продаст материнскую квартиру и заберёт деньги себе. И куда он пойдёт?
Материнское сердце сжалось от боли. Она должна его защитить. Это её последний долг.
На следующий день Тамара Петровна вызвала нотариуса на дом. Услуга стоила двенадцать тысяч — пришлось снять с пенсионной карты. Но дело того стоило.
Когда всё было оформлено, она почувствовала невероятное облегчение. Теперь её мальчик в безопасности. Квартира — его. Лена, конечно, обидится, но потом поймёт. Когда у неё самой дети вырастут. Мать всегда защищает самого слабого.
Лена приехала в субботу. Привезла какой-то дорогой витаминный комплекс.
— Вот, пей. Для сердца полезно.
Тамара Петровна сидела за кухонным столом, торжественная и немного испуганная. На клеёнке лежал документ.
— Лена, сядь. Я должна тебе сказать.
Лена села, настороженно глядя на бумагу.
— Что это? Очередной кредит?
— Нет. Это договор дарения.
— На кого? — голос дочери стал совсем тихим.
— На Витю.
В кухне повисла тишина. Слышно было, как капает вода из крана. Кап. Кап. Кап.
— Ты подарила квартиру Вите? — переспросила Лена, будто не понимая слов.
— Да. Послушай меня, доченька, не перебивай. Ты у меня умница, у тебя всё есть. Ты крепко стоишь на ногах. А Витя... он без жилья погибнет. Это единственное, что я могу для него сделать. Чтобы он не оказался на улице. Ты же не пустишь его к себе жить, я знаю.
— Не пущу, — эхом отозвалась Лена. — То есть ты боишься, что он останется без крыши над головой, и поэтому лишаешь наследства меня?
— Почему лишаю? У тебя есть где жить!
— Это квартира в ипотеке, мама! Мы за неё платим половину зарплаты! А эта квартира — папина. И дедушки с бабушкой. Я здесь выросла. Я здесь ремонт делала три года назад, между прочим, за свой счёт.
— Ну вот, ты опять о деньгах! — всплеснула руками Тамара Петровна. — Ремонт, ипотека... А тут жизнь человека! Родного брата! Неужели тебе жалко для него квадратных метров?
— Мне не метров жалко, мама. Мне себя жалко.
Лена встала. Медленно, как старуха. Подошла к столу. Достала из кармана связку ключей — свой комплект от материнской квартиры. На брелоке висел смешной плюшевый медвежонок, которого Тамара Петровна подарила ей лет двадцать назад.
Звяк. Ключи легли на клеёнку рядом с договором дарения.
— Что ты делаешь? — испугалась Тамара Петровна.
— Возвращаю. Пусть теперь Витя окна моет. И продукты возит. И витамины покупает.
— Лена, не дури! Ты же дочь! Ты не можешь меня бросить! Я болею!
— У тебя есть сын. Собственник квартиры. С него и спрашивай.
— Он не сможет! Он мужчина, он не умеет ухаживать! Лена, побойся Бога!
Лена уже обувалась в прихожей.
— Я не бросаю тебя, мама. Я отхожу в сторону. Ты сделала выбор — живи с ним.
— Я подам на алименты! — выкрикнула Тамара Петровна, чувствуя, как паника накрывает её с головой. — Ты обязана меня содержать по закону!
— Подавай, — голос Лены звучал уже из-за двери, глухо и устало. — Суд назначит в пределах прожиточного минимума. Тысяч двенадцать-пятнадцать. Буду переводить официально. Прощай, мама.
Дверь закрылась. Щёлкнул замок.
Тамара Петровна осталась одна. Она сидела на кухне, глядя на ключи с медвежонком. «Ничего, — думала она, чувствуя мелкую дрожь в руках. — Ничего. Она вернётся. Она добрая. Поостынет и вернётся. Куда денется».
Потом взяла телефон и набрала Витю.
— Сынок, приезжай. Я квартиру на тебя оформила. Приезжай, отметим. И... купи хлеба, пожалуйста. Лена больше не приедет.
— О, мамуль, отлично! — голос в трубке был весёлым, на заднем плане играла музыка и слышался женский смех. — Ты лучшая! Квартира — это серьёзно! Я сейчас не могу, мы тут с друзьями собрались. Завтра заскочу! Или на неделе! Давай, не болей!
Гудки. Короткие, частые.
Тамара Петровна медленно положила телефон на стол. За окном темнело. В квартире стояла такая тишина, что звенело в ушах. Она посмотрела на пустой холодильник. На пакет с мусором, который Лена не успела вынести. На свои распухшие, ноющие колени.
Впервые в жизни ей стало по-настоящему страшно.
Она ведь выиграла. Спасла сына. Но эта победа почему-то была похожа на то, как если бы она сама себя замуровала в бетонную стену.
— Витенька приедет, — громко сказала она в пустоту, чтобы заглушить страх. — Он обязательно приедет.
Но где-то в глубине души, там, где ещё теплились крупицы здравого смысла, не задушенного слепой любовью, она уже знала: никто не приедет. Ни завтра, ни через неделю.
Медвежонок на ключах смотрел на неё пластмассовым глазом. И в этом взгляде ей чудилась насмешка.