Шесть котлет на сковородке. Две уже съел Артём, одна лежит на тарелке у Дашеньки. Людмила Петровна быстро пересчитала: значит, ей достанется половинка. Если повезёт.
— Бабуля, а можно ещё? — Артём уже тянулся к сковороде.
— Конечно, солнышко.
Она отодвинула свою тарелку. Привычным движением — за восемь месяцев научилась.
Дочь Светлана позвонила тогда с такой радостью в голосе, что Людмила Петровна сразу почувствовала подвох. Но не призналась себе в этом.
— Мам, представляешь, мне такую должность предложили! Это же мечта всей жизни! Только там командировки постоянно, и Игорь тоже в разъездах, и мы подумали — может, ты нам поможешь с детьми? Немножко?
Людмила Петровна тогда даже обрадовалась. Шестьдесят три года, пенсия скромная, квартира гулкая и пустая после смерти мужа. А тут внуки — восемь и пять лет. И она им нужна.
— Конечно, доченька. О чём разговор.
Она ещё не знала цену этому «конечно».
Первый месяц был почти счастливым. Людмила Петровна приезжала к девяти, отводила детей в школу и садик, забирала, кормила обедом. К шести возвращалась Светлана или Игорь, и она ехала к себе.
— Мам, ты не представляешь, как мы тебе благодарны! — говорила дочь, обнимая её у порога. — Без тебя бы пропали.
Потом Светлана уехала в первую командировку. Всего на три дня. Людмила Петровна осталась ночевать.
— Игорь поздно приходит, ему неудобно детей укладывать, — объяснила дочь по телефону уже из аэропорта. — Ты же понимаешь.
Людмила Петровна понимала. Она всегда всё понимала.
Три дня растянулись в неделю. Неделя — в две. Игорь действительно приходил поздно, иногда заполночь, пропахший сигаретами и чужими духами. Или это ей мерещилось? Утром он убегал, когда дети ещё спали. Людмила Петровна варила ему кофе, жарила яичницу, заворачивала бутерброды в фольгу.
— Тёща, вы святая женщина, — бросал зять уже от двери.
Она улыбалась ему вслед. Чувствовала себя нужной. Важной. Незаменимой.
Это потом она поймёт: незаменимый — значит бесплатный.
***
К третьему месяцу Людмила Петровна осознала, что живёт у дочери пять дней в неделю. Иногда шесть. Свою квартиру видела урывками — забежать полить цветы, забрать чистое бельё.
— Мам, а ты не могла бы в субботу тоже остаться? — спросила однажды Светлана таким тоном, будто предлагала что-то приятное. — Мы с Игорем хотим в ресторан сходить. Давно нигде не были.
— Конечно.
Это слово прилипло к языку, как жвачка к подошве.
В тот вечер она кормила внуков макаронами с сосисками. Артём попросил добавки. Даша размазала кетчуп по столу и захныкала, что он «неправильного цвета». Потом мультики до девяти, потом сказка на ночь, потом Даша три раза просила воды, потом Артём не мог уснуть без ночника.
Светлана с Игорем вернулись после одиннадцати. От них пахло дорогим парфюмом и красным вином.
— Как дети? — спросила дочь, сбрасывая туфли в прихожей.
— Всё хорошо. Поели, уснули без капризов.
— Отлично. Мам, ты ложись, поздно уже.
Людмила Петровна легла на диван в гостиной. Своей комнаты у неё здесь не было. За три месяца — ни разу не предложили.
***
В апреле она решилась попросить выходной. Позвонила подруга Валентина, с которой сорок лет дружили ещё с завода.
— Люда, приезжай в воскресенье. Посидим, чаю попьём, я пирог испеку. Сто лет тебя не видела, ты живая вообще?
Вечером Людмила Петровна сказала дочери:
— Свет, я в воскресенье не смогу приехать.
— Почему? — Светлана подняла глаза от телефона.
— К Вале хочу съездить. Давно не виделись.
Дочь нахмурилась так, будто мать сообщила о чём-то неприличном.
— Мам, а мы с Игорем как раз в воскресенье планировали в ИКЕА поехать. Новый шкаф выбрать. Там на весь день, с детьми не потащишься.
— Может, в следующие выходные?
— В следующие у Игоря корпоратив. Мам, ну что тебе эта Валя? Созвонитесь потом.
Людмила Петровна позвонила подруге и перенесла встречу. Потом ещё раз перенесла. И ещё.
К лету они так и не увиделись.
***
— Бабуля, я мороженое хочу! — заканючила Даша посреди парка.
— Дома поедим, солнышко.
— Неееет, сейчас хочу!
Людмила Петровна вздохнула и повела внучку к ларьку. Стаканчик стоил сто восемьдесят рублей. В кошельке оставалось четыреста — до пенсии ещё три дня.
— Артёму тоже возьми, — сказала Даша, — а то обидится.
Триста шестьдесят. На сорок рублей можно купить батон хлеба. Если повезёт — со скидкой.
Дома Людмила Петровна открыла холодильник. Молоко, сыр, йогурты для детей, контейнеры с едой из доставки, которую Светлана заказывала себе на работу. Колбаса, творожки, фрукты — всё детское, всё не для неё.
— Бабуль, а что на ужин? — крикнул из комнаты Артём.
— Сейчас придумаем.
Она сварила им кашу на молоке, с маслом и сахаром. Себе отрезала кусок хлеба. Масло намазала тонко — оно было дорогое, финское.
***
В июне Людмила Петровна записалась к врачу. Спина болела так, что по ночам не могла повернуться на бок. Запись выпала на среду, на одиннадцать утра.
— Мам, а как же дети? — спросила Светлана по телефону.
— Я их в школу и садик отведу, а потом поеду. К часу вернусь.
— А из садика кто Дашу заберёт? Там же в двенадцать надо забирать, у неё короткий день.
— Может, Игорь сможет? Один раз?
— У Игоря совещание.
— А ты?
Пауза. Тяжёлый вздох в трубке.
— Мам, ты же знаешь, какой у меня сейчас период на работе. Не могу отпрашиваться по пустякам.
— К врачу сходить — это пустяк?
— Ну перенеси на другой день. Когда удобнее будет.
Людмила Петровна перенесла. Потом ещё раз перенесла.
Удобный день так и не наступил. Спина болела всё сильнее.
***
Август выдался душным. Дети капризничали, не хотели гулять, не хотели есть, требовали планшеты и мультики. Людмила Петровна всё равно водила их в парк, на площадку, в библиотеку. Покупала соки и булочки — из своей пенсии.
— Мам, а почему ты детей в кино не сводишь? — спросила как-то Светлана. — Они жалуются, что с тобой скучно.
Что-то кольнуло в груди. Скучно. С ней — скучно.
— Свет, билеты в кино по пятьсот рублей.
— Ну так возьми из тумбочки. Там деньги лежат на хозяйство.
Людмила Петровна потом долго смотрела на эту тумбочку. Открыла, увидела пачку купюр под салфетками.
Не взяла.
Своровать у дочери она не могла. А попросить — стыдно. Кому объяснишь, что бабушке нужны деньги на внуков?
В кино они так и не сходили.
***
Первого сентября Артём пошёл в третий класс. Светлана взяла отгул специально для линейки, надела новое платье, сделала укладку в салоне.
— Мам, ты тоже идёшь? — спросила она утром.
— Конечно.
— Только ты это... встань где-нибудь подальше. Там будет фотограф. Хотим семейное фото сделать.
— Семейное?
— Ну да. Я, Игорь, дети. Для соцсетей.
На фотографиях с линейки бабушки не было. Она стояла за деревом и держала Дашин рюкзак — розовый, с единорогом.
Семья. Без неё.
***
— Людмила Петровна, вы продукты сегодня купить не сможете? — спросил Игорь вечером. — Я в магазин не успеваю, Света задерживается.
— Смогу. Только мне нужны деньги.
— Да-да, конечно.
Он достал из кармана пятитысячную, протянул небрежно, как чаевые официанту.
— Чек сохраните. Света потом посмотрит.
Людмила Петровна пошла в магазин. Долго выбирала, сравнивала цены, читала составы. Купила молоко, хлеб, курицу охлаждённую, овощи, творог фермерский, йогурты без добавок. Вышло четыре тысячи триста.
— Вот чек, вот сдача, — протянула она дочери вечером.
Светлана взяла чек, долго изучала каждую строчку.
— Мам, зачем ты такую дорогую курицу взяла? Можно было обычную, замороженную.
— Охлаждённая полезнее.
— И творог этот. Есть же нормальный, в два раза дешевле.
— Там состав плохой, сплошной крахмал.
Светлана вздохнула так, будто объясняла очевидное ребёнку.
— Ладно. Просто в следующий раз экономнее как-то, хорошо?
Людмила Петровна молча кивнула. Она готовила этим детям три раза в день. Стирала. Гладила. Убирала. Читала сказки, лечила разбитые коленки, вытирала слёзы.
И её просили экономить на твороге.
***
В октябре дочь пришла домой с пакетом.
— Мам, смотри, что мы тебе купили!
Халат. Махровый, тёплый, с мелкими цветочками по розовому полю.
— Спасибо, — сказала Людмила Петровна, разглядывая его.
— Твой старый совсем износился. А в этом тебе удобно будет тут по дому ходить.
Тут. По дому.
Не «домой к себе». Не «когда захочешь». А тут — в их доме, в их халате, на их диване.
— Сколько он стоил?
— Какая разница? Это же подарок.
Людмила Петровна потом посмотрела в интернете. Две тысячи восемьсот рублей. За восемь месяцев — первый подарок.
И единственный.
***
В ноябре позвонила Валентина.
— Люда, у меня юбилей через неделю. Шестьдесят пять. Придёшь?
— Валь, я не знаю...
— Как это не знаешь? Я год тебя жду. Ты вообще живая?
— Живая. Просто занята очень.
— Чем занята-то? Ты же на пенсии!
Людмила Петровна промолчала. Чем объяснить? Что пенсия — это когда работаешь больше, чем работала, только бесплатно?
— В субботу в три часа, у меня дома. Жду, и никаких отговорок.
Светлана отреагировала так, будто мать сообщила о конце света.
— Мам, какой юбилей? Мы в субботу в театр собирались.
— Вы каждую субботу куда-нибудь собираетесь.
— И что?
— И ничего. Я к Вале поеду.
Дочь замолчала. Потом сжала губы в тонкую линию.
— То есть тебе какая-то Валя важнее внуков?
— При чём тут внуки?
— А кто с ними будет?
— Вы. Их родители.
Светлана смотрела на мать так, будто та произнесла ругательство.
— Мам, ты серьёзно? Мы с Игорем билеты купили. Хорошие места, в партере.
— Сдайте.
— Это невозможно! Ты что, специально нам назло?
Людмила Петровна молча прошла в гостиную. Собрала вещи в пакет — много не накопилось за восемь месяцев. Халат с цветочками аккуратно сложила и оставила на диване.
— Я поеду домой.
— Прямо сейчас? А ужин?
— Приготовишь.
Светлана схватила её за руку у самой двери.
— Мам, ты чего? Обиделась? Ну скажи, что случилось!
— Ничего не случилось. Я устала.
— От чего устала? Ты же ничего особенного не делаешь.
Людмила Петровна медленно обернулась.
— Ничего особенного?
— Ну в смысле... работы тяжёлой нет. Детей покормить, погулять, сказку почитать. Это же не завод.
— Восемь месяцев, — тихо сказала Людмила Петровна. — Каждый день. Без выходных. Без отпуска. Без «спасибо».
— Как без «спасибо»? Мы всегда тебе говорим!
— Вы мне халат подарили за две тысячи восемьсот. Один раз за восемь месяцев. А няне, когда меня не было в январе, вы платили тысячу рублей в час.
Светлана открыла рот — и закрыла.
— Мам, это другое.
— Что другое?
— Она же чужая. А ты — бабушка. Ты же их любишь.
— И поэтому мне можно не платить?
— При чём тут платить? Мы же семья!
Людмила Петровна посмотрела дочери в глаза. Увидела там не раскаяние — раздражение. Не понимание — злость. Маленькую девочку, которой не дали игрушку.
— Семья — это когда заботятся друг о друге. А не когда используют.
***
Она уехала.
В субботу надела своё лучшее платье — синее, с белым воротничком — и поехала к Валентине на юбилей. Пила чай с «Наполеоном», смеялась над старыми фотографиями, где они обе молодые, в одинаковых заводских косынках.
— Люд, а ты чего похудела так? — заметила подруга. — Болеешь?
— Нет. На диете.
— На какой диете? Ты и так тощая.
На диете из чужих остатков. Из хлеба с маслом. Из гордости, которую не проглотишь.
Людмила Петровна положила себе ещё кусок торта. Большой. С кремом.
***
Светлана позвонила в понедельник.
— Мам, ты когда приедешь? Дети скучают.
— Не знаю.
— Как не знаешь? В школу их кто поведёт?
— Ты. Или Игорь.
— Мам, хватит дуться. Подумаешь, сказала что-то не то. Давай я к тебе приеду, поговорим.
— Приезжай.
Светлана приехала в тот же вечер. Привезла коробку конфет — «Коркунов», с орехами.
— Вот, твои любимые.
— Спасибо.
Сели на кухне. Дочь оглядывалась, будто впервые видела материнскую квартиру.
— Мам, ты тут вообще как живёшь? Пустота какая-то.
— Нормально.
— Скучно же одной.
— Последние восемь месяцев мне скучно не было.
Светлана вздохнула — тяжело, показательно.
— Мам, ну ты же понимаешь... Мы не со зла. Завертелись — работа, дети, дела. Не заметили, как тебя загрузили.
— Не заметили.
— Прости, если что не так.
Людмила Петровна достала из шкафа блокнот. Потрёпанный, в клеточку, с загнутыми уголками. Открыла на нужной странице.
— Я записывала. Каждый день. Двести тридцать два дня я провела у вас. В среднем по десять часов. Получается две тысячи триста двадцать часов.
Светлана смотрела непонимающе.
— И что?
— По тысяче в час — как вы няне платили — это два миллиона триста двадцать тысяч рублей.
— Мам... Ты что, денег хочешь?
— Нет. Я хочу, чтобы ты поняла. Сколько стоит моё время. Моя спина, которую я до сих пор не могу вылечить. Подруги, которых не видела почти год. Моя жизнь, которую я поставила на паузу. Ради вашего удобства.
— Но ты же сама согласилась!
— Я согласилась помогать. Помогать — это иногда. А вы меня поселили у себя и забыли, что я живой человек.
Светлана встала. Лицо её стало жёстким, чужим.
— Знаешь что? Не хочешь помогать — не надо. Найдём няню, не проблема. Только потом не жалуйся, что внуков не видишь.
— Это угроза?
— Это факт. У нас нет времени возить к тебе детей специально. Хочешь общаться — приезжай сама. Когда нам удобно.
Людмила Петровна молча смотрела, как дочь выходит. Дверь хлопнула.
Она не побежала следом. Не стала уговаривать. Впервые за шестьдесят три года — не стала.
Достала телефон.
— Валь, это я. Помнишь санаторий, куда ты ездила летом? Туда сейчас путёвки есть?
На следующий день Людмила Петровна купила путёвку. На три недели. Отдала почти всю пенсию.
Не пожалела ни секунды.
***
Через неделю позвонил Артём. С бабушкиного старого телефона, который Светлана когда-то ему отдала.
— Бабуль, ты когда приедешь?
— Скоро, солнышко.
— Мама мне яичницу сожгла. Невкусная.
— Бывает.
— А котлеты сделаешь? И сказку почитаешь?
Людмила Петровна улыбнулась.
— Сделаю. И почитаю. Только теперь я буду приезжать два раза в неделю. По средам и воскресеньям. На пару часов.
— Почему так мало?
— Потому что бабушка тоже хочет жить.
В трубке стало тихо. Потом детский голос — тише, осторожнее:
— Бабуль... А ты нас бросила?
Что-то сжалось у неё внутри. Больно, горячо.
— Нет, солнышко. Я вас люблю. Очень. Просто мне нужно отдохнуть.
— А мама говорит, ты эгоистка.
Людмила Петровна помолчала.
— Может, и так.
Положила трубку. Посмотрела на собранный чемодан у двери.
Эгоистка. После восьми месяцев бесплатной работы. После двухсот тридцати двух дней. После двух тысяч трёхсот двадцати часов.
Может, и так.
Она взяла чемодан, накинула пальто и вызвала такси на вокзал.
Внуков она любила. Но себя — оказалось — тоже нужно любить.
Хотя бы иногда.