Сергей задел плечом дверной косяк — в третий раз за минуту. Метался по комнате, не мог остановиться.
— Ты пойми, мам, это просто химия. С Леной у нас всё... выгорело. Как лампочка — вроде висит, а света нет. А с Катей я живу. Дышу.
Галина Петровна сидела в кресле, положив руки на колени. Смотрела не на сына — на ковёр. Старый, шерстяной, с узором, который знала наизусть. Пятнадцать лет он лежал здесь. По нему ползал сначала Павлик, потом Анечка. А теперь Сергей говорит про химию.
— Химия, значит, — глухо повторила она. — А двое детей — это что? Побочный эффект?
— Не начинай. — Сын поморщился. — Я детей не бросаю. Буду помогать. Мы всё обсудили. Лена понимает.
— Лена понимает? Ты ей уже сказал?
— Вчера.
— И что она?
— Плакала сначала. Потом молчала. Мам, не делай из меня монстра. Я не на войну ухожу, просто хочу быть счастливым. Мне сорок скоро. Имею я право?
Галина Петровна хотела сказать, что счастье на чужих слезах не построишь. Но промолчала. Сергей сейчас был глух к любым словам, кроме собственных. Он был влюблён. Или думал, что влюблён. В свои сорок вдруг решил начать жизнь заново — словно можно вычеркнуть пятнадцать лет, подшитых в папки с детскими рисунками и школьными грамотами.
Катя появилась через месяц. Галина Петровна ждала увидеть кого угодно: роковую красавицу, хищницу, юную глупышку. Но Катя оказалась никакой. Обычная. Худенькая, вертлявая, с цепким взглядом. Вошла в квартиру так, словно пришла делать опись имущества.
— Здрасьте. — Она не сняла обувь, пока Сергей не подтолкнул её к коврику. — Ой, Серёж, а тут просторно. Потолки высокие.
— Сталинка, — гордо сказал Сергей. — Мама здесь всю жизнь.
— Заметно. — Катя хмыкнула. — Ремонт ещё с тех времён?
Внутри закипело глухое раздражение.
— Ремонт делали пять лет назад, — сухо ответила Галина Петровна. — Проходите. Чай будете?
— Ой, нет, я такое не пью. Кофемашина есть? Нет? Ну ладно, воды тогда. Только фильтрованной — от водопроводной у меня кожа портится.
Катя прошла в гостиную, села на диван, поджав ноги. Сергей суетился вокруг неё, как официант в ожидании чаевых.
— Катюш, тебе удобно? Может, подушку?
— Нормально. — Она оглядывала комнату. — Серёж, а этот сервант — антиквариат или просто старьё?
— Это память, — отрезала Галина Петровна, входя с чашкой воды. — Немецкий гарнитур, отец из командировки привозил.
— Тяжёлый, наверное. — Катя пожала плечами. — Сейчас в моде минимализм. Воздух нужен. А тут давит всё. Энергетика тяжёлая.
Галина Петровна села напротив. Хотелось спросить, какая энергетика была у Лены — той, что в этом доме мыла полы, клеила обои и нянчила детей, пока Сергей строил карьеру. Но она сдержалась. Ради сына. Он смотрел на эту Катю так, словно выиграл в лотерею.
— Мы, собственно, чего пришли... — Сергей присел на подлокотник дивана. — Мам, мы заявление подали. Развод с Леной оформили в ноябре, через суд. А теперь распишемся с Катей, через две недели.
— Поздравляю. — Галина Петровна постаралась, чтобы голос звучал ровно. — Свадьба будет?
— Зачем? — встряла Катя. — Трата денег. Лучше на острова. Или машину обновим. Серёжина тойота совсем уставшая.
«Уставшая, — подумала Галина Петровна. — Как и я от этого разговора».
— Дело ваше. Жить где планируете?
— Пока снимаем, — быстро сказал Сергей. — У Кати студия есть, но тесная, она её сдаёт. А мы сняли двушку в новом районе. Думаем ипотеку брать.
— Ипотека — кабала. Но раз решились...
— Вот и мы говорим! — оживилась Катя. — Проценты сумасшедшие. Но что делать? Своё гнёздышко нужно.
Время шло. Лена исчезла из жизни Галины Петровны. Сначала та пыталась звонить, но трубку брал то Павлик, то Анечка. «Мама занята», «Мама в магазине», «Мама спит». Галина Петровна понимала: обида. Глубокая, чёрная. Не только на бывшего мужа — на неё тоже, мать этого мужа. Не уберегла, не остановила, не вправила мозги.
А Сергей с Катей зачастили. Приезжали раз в две недели, и каждый визит оставлял ощущение, что тебя обокрали. Не материально — душевно.
Катя вела себя всё более по-хозяйски.
— Галина Петровна, зачем вам столько книг? — спрашивала она, проводя пальцем по корешкам собрания сочинений. — Пылесборники. Сейчас всё в планшете. Выбросили бы — место освободится.
— Я их читаю.
— Все? — Катя засмеялась отрывисто, неприятно. — Не верю. Привычка к хламу. Старики всегда так: обрастают вещами, как ракушками.
Сергей молчал. Или поддакивал:
— Мам, ну правда, можно в библиотеку сдать.
— Не трогайте мои книги, — тихо, но твёрдо отвечала Галина Петровна.
Она начала замечать перемены в сыне. Стал дёрганым, суетливым. Раньше, с Леной, был спокойным, уверенным. Приходил с работы, ужинал, возился с детьми. А теперь вечно на телефоне, что-то высчитывает, проверяет счета.
— Денег не хватает? — спросила она однажды, когда Катя вышла в ванную. Та любила «поплескаться» — час, не меньше.
— Как сказать... — Сергей потёр переносицу. — Катя привыкла к определённому уровню. Косметолог, фитнес, массажи. Говорит, женщина должна вкладывать в себя.
— А в семью вкладывать не хочет?
— Она вдохновляет, — огрызнулся сын. — Ты не понимаешь. Она даёт мне энергию.
— Энергию... Смотри, Серёжа, чтобы эта энергия тебя до больницы не довела.
— Опять каркаешь. Лучше бы помогла.
— Чем? С пенсии?
— Ну, не с пенсии...
Разговор о помощи состоялся перед двадцать третьим февраля. Снег почернел, настроение было такое же — слякотное. Сергей приехал один. С тортом. «Прага», любимый Галины Петровны. Это сразу насторожило — в последнее время он являлся с пустыми руками или с какими-то модными пирожными, которые сама Катя и поедала.
— Мам, чайку поставь, — сказал он с порога, неестественно бодро.
Сели на кухне. Сергей долго размешивал сахар — давно уже растворился.
— Тут такое дело... — Он не поднимал глаз. — Мы с Катей решили расширяться.
— Куда ещё? Вас двое.
— На перспективу. Детей планируем. Катя говорит, в съёмной рожать нельзя — нужна стабильность.
— Разумно. Берите ипотеку.
— Взяли бы. Но первоначальный взнос... И ежемесячный платёж сейчас неподъёмный. Цены выросли.
Он замолчал. Галина Петровна ждала. Чувствовала, к чему идёт, но гнала мысль, как назойливую муху.
— Мам. — Сергей поднял глаза. В них был страх и жалкая решимость. — У тебя трёшка. Ты одна. Коммуналка дорогая. Зачем тебе столько? Три комнаты. Ты в две даже не заходишь.
— Захожу. В одной сплю, в другой телевизор, в третьей книги и цветы.
— Цветы... — Он скривился. — Давай серьёзно. Мы нашли вариант. Отличная однокомнатная в новом доме, ремонт свежий. Тёплая, светлая. Район неплохой, транспорт ходит.
— Ты хочешь, чтобы я переехала в однушку? На окраину?
— Не на окраину — в спальный район! Там воздух чище! А мы бы сюда въехали. Сделали бы ремонт, детскую... Это же логично! Катя говорит, эгоизм — одной занимать такую площадь, когда молодой семье негде жить.
— Катя говорит... — Галина Петровна встала. Ноги дрожали. — А ты что говоришь, сынок? Эта квартира — от моего отца. Твоего деда. Мы её получали, когда тебя ещё не было. Я здесь каждый угол знаю. Здесь с твоим отцом была счастлива. Здесь тебя вырастила.
— Вот именно! Вырастила! Теперь помоги встать на ноги! — Сергей тоже вскочил, стул отъехал с грохотом. — Хочешь, чтобы я всю жизнь по чужим углам? Чтобы твои будущие внуки в нищете росли?
— У меня уже есть внуки. — Голос стал ледяным. — Паша и Аня. Ты о них думаешь? Что им оставишь?
— С Лены не убудет! У неё от родителей квартира останется. А мне нужно своё!
— Своё... — Она горько усмехнулась. — Это моё, Серёжа. Пока я жива — моё.
— Ну и сиди в своих хоромах! — крикнул он. — Чахни над златом! Потом не жалуйся, что не приходим! Что стакан воды некому подать!
Он вылетел из кухни, хлопнув дверью так, что задребезжал сервант. Галина Петровна опустилась на стул. Тишина стала плотной, ватной — давила на уши.
«Эгоизм. Рационально».
Сидела долго. Час, может, два. Чай остыл. Торт стоял нетронутый.
Неделю не выходила из дома. Давление скакало. Мысли по кругу. Сергей не звонил. Катя, видимо, обиделась за «неудавшиеся переговоры» и держала оборону.
Наступило Прощёное воскресенье. Телефон молчал. Галина Петровна смотрела на аппарат, словно тот мог укусить.
Простить. Надо всех простить.
Кого прощать? Сына, который стал чужим? Катю, которая считает её квартиру «ресурсом»? Себя — что воспитала такого?
Рука потянулась к трубке. Набрала номер, который помнила наизусть, но стёрла из записной книжки год назад.
Гудки шли долго. Щелчок.
— Алло? — Голос усталый, тусклый.
— Лена... Леночка, здравствуй. Это я.
Тишина. Секунда, две.
— Здравствуйте, Галина Петровна. Что-то случилось?
— Нет... То есть да. Прощёное воскресенье. Прости меня, Лена. За всё. Что не удержала, что не звонила. Что сына таким вырастила.
В трубке вздох. Тяжёлый.
— Бог простит, Галина Петровна. И вы меня простите.
— Лена... — Галина Петровна почувствовала: если сейчас не скажет — не скажет никогда. — Как вы там? Дети как?
— Нормально. Растём. Пашка в футбол записался. Аня рисует.
— А ты?
— Работаю. Кручусь. Квартиру снимаем, хозяйка цену подняла. Тяжело, но справляемся. Сергей... — запнулась. — Алименты платит, но нерегулярно. Говорит, трудности.
Галина Петровна закрыла глаза. «Трудности». На острова трудностей нет, а на детей — есть.
— Лена, послушай. Знаю, прозвучит странно. Может, дико. Но приходи ко мне. Сейчас. С детьми. Просто чаю попьём. Торт есть.
— Галина Петровна, не знаю... Это как-то...
— Пожалуйста. Мне нужно. Мне очень плохо одной.
Приехали через час. Лена осунувшаяся, в дешёвой куртке, но с той же прямой спиной. И дети. Павлик вытянулся, стал угловатым подростком — тринадцать лет, уже выше матери. Анечка — копия отца в детстве, только глаза материнские, серьёзные.
Сначала разговор не клеился. Дети жевали торт, настороженно поглядывая на бабушку. Лена сидела на краешке стула, готовая сорваться.
Но потом Анечка увидела кота — старого ленивого Маркиза, который вышел на кухню.
— Маркиз! Ты живой ещё! — Девочка спрыгнула со стула, прижалась к пушистому боку.
И что-то сдвинулось.
Галина Петровна смотрела на них и вдруг поняла простую вещь. Вот она — семья. Не тот, кто по крови сын, но по поступкам чужак. А эти люди, которых она знала, любила и которые сейчас сидели на её кухне.
— Лена, — сказала она, когда дети убежали к телевизору. — Сколько за квартиру платишь?
— Тридцать пять. Плюс счётчики.
— Это почти вся зарплата?
— Приходится подрабатывать. По ночам переводы делаю.
— Лена. — Галина Петровна накрыла её руку своей. Рука была шершавая, обветренная. — Переезжайте ко мне.
Лена замерла. Глаза расширились.
— Вы шутите? Как это? Сюда?
— Сюда. Места много. Три комнаты. Я в одной, ты с Аней в другой, Павлику отдадим кабинет.
— Но... А Сергей? А его... жена?
— Сергей здесь не живёт. — Голос стал жёстким. — И жить не будет. Это мой дом. Хочу, чтобы в нём жили мои внуки.
— Это невозможно. Будем мешать. Режим, школа, кружки. Шум. Вы привыкли к тишине.
— Я ненавижу эту тишину, — прошептала Галина Петровна. — Она меня убивает. Соглашайся. Сэкономишь деньги, отложишь. Я помогу с детьми — встретить, накормить. Ты хоть выспишься.
Лена смотрела долго. Потом губы дрогнули.
— Я очень устала, Галина Петровна. Так устала тащить всё одной.
Переезд занял два дня. Вещей немного — всё нажитое за годы брака осталось в прошлом, а на съёмных квартирах не обрастёшь.
Квартира ожила. В прихожей — куча кроссовок и сменки. В ванной — разноцветные полотенца и детские шампуни. На кухне запахло едой: котлетами, кашей, блинами.
Галина Петровна словно помолодела. Некогда было мерить давление и страдать. Надо проверить уроки у Пашки — скатился по математике. Заплести косички Ане. Сходить за молоком, которое исчезало с космической скоростью.
С Леной жили удивительно мирно. Бывшая невестка, которую Галина Петровна когда-то считала скучноватой, оказалась мудрой и тактичной. Не лезла с советами, но всегда была рядом, когда нужно. Вечерами, уложив детей, сидели на кухне. Говорили обо всём — ценах, соседях, детских болезнях. Никогда о Сергее. Табу. Словно умер человек.
Сергей позвонил седьмого марта. Голос бодрый, с нотками нетерпения.
— Мам, привет! С наступающим! Завтра заедем поздравить. И разговор есть — договорить надо. Насчёт квартиры. Нашли вариант ещё лучше, надо решать.
Галина Петровна держала трубку и улыбалась. Спокойно.
— Заезжайте, сынок. Буду дома.
— Отлично! Катя тюльпаны купит. Жди к обеду.
Восьмое марта выдалось солнечным. Капель по карнизам, воробьи расшумелись. Галина Петровна с утра накрутила бигуди, надела нарядное платье. Лена пекла пирог с капустой. Дети рисовали открытки.
Звонок в дверь — ровно в час. Настойчивый, длинный.
— Я открою, — сказала Галина Петровна.
Подошла к двери, глубоко вздохнула, повернула замок.
На пороге — Сергей с букетом тюльпанов, Катя в новой шубе.
— С праздником, мама! — Сергей шагнул было внутрь и замер.
Из кухни вышла Лена. В фартуке, раскрасневшаяся, с полотенцем в руках. За ней Пашка с телефоном и Аня с куклой.
Сергей открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Лицо пошло пятнами. Катя уставилась на Лену, как на привидение.
— Ты... — выдавил он. — Ты что тут делаешь?
— Живу, — спокойно ответила Лена. — Здравствуй, Серёжа.
— Как живёшь? — Он перевёл взгляд на мать. — Мам, что за цирк?
— Не цирк, сынок. Моя семья. Мои внуки. Моя... — она помедлила, — дочь.
— Дочь?! — взвизгнула Катя. — Какая дочь? Это же бывшая! Серёжа, они тут притон устроили!
— Выбирай выражения, — голос Галины Петровны стал стальным. — В притонах живут другие люди. А здесь — семья.
— Мам... — Сергей шагнул вперёд. — Выгони их. Мы договаривались! Ты обещала подумать!
— Подумала. Решила. Размена не будет. Квартира занята. Здесь живут мои внуки. Павлику нужна комната для уроков, Ане — для игр. А нам с Леной нужно помогать друг другу.
— Ты нас предала! — заорал Сергей. — Ради неё?! Она же тебя терпеть не могла!
— Мы нашли общий язык, — вмешалась Лена. — И не кричи — детей напугаешь.
— Да идите вы! — Сергей швырнул тюльпаны. Цветы рассыпались по коврику. — Ноги моей здесь не будет! Живите в своём курятнике!
— Поехали, Серёжа! — Катя дёрнула его за рукав. — Они ненормальные! Я говорила — со свекровью каши не сваришь! Тут воняет... бедностью!
Развернулись, затопали вниз. Дверь подъезда хлопнула.
Галина Петровна смотрела на рассыпанные цветы. Наклонилась, начала собирать.
— Оставьте, я уберу, — Лена подошла, мягко взяла тюльпаны.
— Ничего. Поставим в воду. Цветы не виноваты.
Вернулись на кухню. Пашка уже таскал куски горячего пирога, обжигаясь. Аня забралась к бабушке на колени.
— Ба, а папа почему кричал?
— Папа расстроился. У него свои дела, свои проблемы. А у нас — свои.
Галина Петровна посмотрела на Лену. Та улыбнулась — грустно, но открыто.
— Чай наливать?
— Наливай. И пирог режь. Праздник всё-таки.
Сделала глоток горячего чая. Внутри разлилось тепло. Впервые за долгие месяцы сердце билось ровно. Она знала: будет непросто. Характеры разные, быт заедает, денег не хватает. Но она больше не одна в пустой квартире, ожидая звонка, который принесёт только боль. Она нужна. И это главное.
— Пирог удался, — сказала она, откусив кусочек. — Тесто воздушное.
— По вашему рецепту. В старой тетрадке нашла.
— Научу ещё с грибами. Пашка любит.
— Люблю! — подтвердил внук с набитым ртом.
За окном капала капель. Весна смывала грязь и серый снег. А в квартире на третьем этаже пили чай три поколения одной семьи — той, что чуть не разрушили, но которая собралась заново.