Повестка в суд пахла типографской краской и чужой жизнью. Людмила разглядывала свои руки — те самые, которыми двадцать лет вела бухгалтерию мужа. Сводила дебет с кредитом, оформляла накладные, платила налоги. Ну, почти платила. Ну, не совсем все.
Теперь эти руки держали бумагу, от которой зависело всё.
— Гражданка Селезнёва? — позвала секретарь.
Людмила встала и пошла оформлять доверенность на адвоката. Того самого, которого порекомендовала двоюродная сестра со словами: «Он, конечно, дорогой, но твой Геннадий ещё дороже обойдётся, если его не остановить».
Три недели назад муж вернулся домой позже обычного. Людмила как раз доваривала макароны и прикидывала, хватит ли сыра на всех или придётся Кириллу, младшему, опять без добавки оставаться.
— Нам надо поговорить, — сказал Геннадий с порога и даже куртку не снял.
Людмила выключила плиту. За двадцать три года брака она научилась различать интонации мужа. Эта была новая. Деловая какая-то. Чужая.
— Я подаю на развод, — продолжил он, присаживаясь на табуретку. — Мы давно уже чужие люди, ты сама понимаешь. Дети выросли, держаться больше не за что.
— Подожди. — Людмила села напротив. — Это из-за чего? Что случилось?
— Ничего не случилось. Просто хочу пожить для себя. Мне пятьдесят два, а я как будто и не жил толком.
Людмила посмотрела на мужа. Он за последний год похудел, в спортзал записался, стричься стал в барбершопе каком-то, а не у Зинаиды из соседнего дома, как раньше. Она ещё радовалась — муж за собой следить начал. А он, оказывается, готовился.
— А дети? — спросила она. — Ты им сказал?
— Скажу. Они взрослые, поймут.
— И квартира? Фирма?
Геннадий поморщился, как будто она спросила что-то неприличное.
— Квартиру поделим, это понятно. А фирма — моя, добрачная. Ты к ней отношения не имеешь.
Людмила даже рассмеялась. Нервно, коротко, одними губами.
— Гена, я в этой фирме двадцать лет бухгалтером. Бесплатным, между прочим.
— Ну и что? Ты жена, это семейная обязанность. Официально ты не оформлена, зарплату не получала. Юридически ты к бизнесу никакого отношения не имеешь.
Вот тут Людмила и поняла, что разговор этот не спонтанный. Муж готовился. Консультировался. Выстраивал схему.
Макароны в тот вечер так и остались в кастрюле. Кирилл пришёл с тренировки, увидел родителей на кухне — и сразу понял, что что-то не так.
— Вы чего? — спросил он, заглядывая в холодильник.
— Мы разводимся, — буднично сообщил Геннадий. — Ты взрослый парень, двадцать лет, разберёшься.
Кирилл достал колбасу, отрезал кусок прямо так, без хлеба, и молча ушёл к себе. Людмила хотела пойти за ним, но Геннадий остановил:
— Не надо драматизировать. Переживёт.
Старшая дочь Алёна узнала новость по телефону. Она жила в другом городе с мужем и годовалым ребёнком. Приехать не могла, но долго кричала в трубку что-то про «как ты мог» и «мама, держись». Людмила слушала и кивала, хотя дочь этого видеть не могла.
На следующий день Геннадий уехал на работу как ни в чём не бывало. Людмила осталась дома — она и так последний год работала удалённо, вела бухгалтерию из дома. Муж считал это удобным: не надо платить за аренду офиса для бухгалтера, не надо оформлять официально, не надо отчитываться.
Она открыла ноутбук и привычно зашла в рабочую почту. Пароль Геннадий не менял с две тысячи десятого года — день рождения тёщи задом наперёд. Он вообще в компьютерах не силён был, всю жизнь на неё полагался.
Новых писем было три. Одно — от поставщика, ерунда. Второе — реклама. А третье...
Третье было от нотариуса. «Уважаемый Геннадий Павлович, подтверждаем получение документов на переоформление ООО "СтройКомплект" на Селезнёва Виктора Павловича согласно договору дарения от...»
Людмила прочитала дважды. Виктор — брат Геннадия. Младший, бестолковый, который всю жизнь у старшего в долг брал и не отдавал. И вот теперь — владелец фирмы.
Она полезла в отправленные письма. Потом во входящие за последний месяц. Потом в папку «Договоры», которую сама же создавала пять лет назад для удобства.
Через два часа у неё была полная картина. Геннадий готовился к разводу минимум полгода. Переводил активы, переоформлял транспорт, закрывал один расчётный счёт и открывал другой — уже на брата. Грамотно, аккуратно, почти профессионально.
Почти — потому что всё это проходило через ту же почту, к которой у Людмилы был доступ.
— Мам, ты уверена, что хочешь воевать? — спросила Алёна по видеосвязи. — Может, проще согласиться на его условия? Квартиру поделите, и всё.
— Доча, я двадцать лет на эту фирму работала. Без выходных, без отпусков, без зарплаты. Когда он в две тысячи восьмом чуть не разорился — кто его вытаскивал? Кто с налоговой договаривался? Кто ночами сидел, отчёты переделывал?
— Я понимаю, но...
— Он мне сказал: ты теперь никто. Буквально так и сказал. Никто.
Алёна замолчала. Людмила тоже. В этом молчании было всё — и двадцать три года, и пустая кухня, и макароны, которые так никто и не съел.
— Ладно, — наконец сказала дочь. — Делай как знаешь. Только осторожнее там.
Адвокат Людмилы, Андрей Викторович, оказался мужчиной лет шестидесяти с лысиной и внимательными глазами. Он выслушал историю, посмотрел документы, которые Людмила распечатала с почты, и долго молчал.
— Значит так, — наконец сказал он. — С фирмой ситуация сложная. Формально она действительно добрачная, и доказать ваш вклад будет непросто. Но вот эти документы... — он постучал пальцем по папке, — это совсем другая история.
— В каком смысле?
— В прямом. Вот тут, например, договор на поставку материалов, которых по факту не было. Классическая схема для обналичивания. А вот тут — ваша подпись на акте выполненных работ. Работы тоже не выполнялись, я так понимаю?
Людмила похолодела.
— Я не подписывала этот акт. Подпись похожа, но я не подписывала.
— Верю, — кивнул адвокат. — Но попробуйте это доказать. Ваш муж, видимо, подстраховался. Если вы начнёте войну, он может на вас всё повесить. Вы же бухгалтер, вы за всё отвечаете.
— И что мне делать?
Андрей Викторович откинулся на спинку кресла.
— Два варианта. Первый — забыть и согласиться на его условия. Второй — играть по его правилам. У вас есть доступ к почте?
— Пока есть.
— Тогда копируйте всё. Вообще всё. Каждый договор, каждую переписку, каждый чек. И храните в надёжном месте. Не на компьютере — он может забрать. На флешке, у подруги, где угодно.
Следующую неделю Людмила провела как разведчик в собственном доме. Днём изображала смирившуюся жену, готовила ужины, стирала Генины рубашки. А по ночам копировала документы.
Чего там только не было. Фиктивные договоры с фирмами-однодневками. Зарплаты в конвертах. Откаты на тендерах. И отдельная папочка — переписка с некой Оксаной, секретаршей из соседнего офиса.
Переписке было четыре года. Оксане — тридцать два. И у них с Геннадием, судя по фотографиям, была дочь. Двухлетняя девочка с Гениными глазами.
Людмила сидела перед экраном и не знала, что чувствовать. Злость? Обиду? Облегчение, что всё наконец прояснилось?
Она выбрала злость. С ней было проще работать.
— Ты зачем Виталику звонила? — спросил Геннадий вечером того же дня.
Виталик — их общий знакомый, юрист. Людмила действительно ему звонила, консультировалась насчёт раздела имущества.
— А тебе-то что? Мы же разводимся. Имею право.
— Имеешь, — согласился Геннадий. — Только не надо людей против меня настраивать. Виталик мне всё рассказал.
— Ну и пусть рассказывает. Мне скрывать нечего.
Геннадий посмотрел на неё как-то по-новому. Оценивающе.
— Ты изменилась, — сказал он. — Раньше такой не была.
— Раньше я думала, что у меня семья. А теперь, оказывается, я — никто.
Он не ответил. Ушёл к себе, закрылся в кабинете. Людмила слышала, как он кому-то звонит, но слов разобрать не могла.
Суд был назначен на четырнадцатое марта. Людмила готовилась к нему как к экзамену — перечитывала документы, советовалась с адвокатом, репетировала ответы на возможные вопросы.
Геннадий тоже готовился, но по-своему. За неделю до суда он переехал к брату, забрав с собой только одежду и ноутбук. Квартира официально была оформлена на двоих, выписать его Людмила не могла, но и жить под одной крышей уже не получалось.
— Мам, он что, совсем? — спрашивал Кирилл, глядя на опустевший отцовский шкаф. — Вообще ничего не оставил?
— Вещи его, пусть забирает, — пожала плечами Людмила. — Мне чужого не надо.
На самом деле ей было обидно. Двадцать три года вместе — и вот так, молча, без объяснений. Как будто она — старая мебель, которую пора выбросить.
Зал суда оказался маленьким и душным. Геннадий пришёл в новом костюме, при галстуке, с дорогим адвокатом. Выглядел уверенно, даже улыбался.
— Ваша честь, моя доверительница не имеет претензий на бизнес супруга, — начал было его адвокат.
— Имеет, — перебил Андрей Викторович. — И существенные.
— Фирма зарегистрирована до брака, это легко проверить.
— Проверить-то легко. А вот объяснить, почему фирма за день до подачи заявления о разводе была переоформлена на брата ответчика — это сложнее.
Судья подняла голову от бумаг.
— Это правда?
Геннадий скривился.
— Я имею право распоряжаться своим имуществом.
— Безусловно, — кивнул Андрей Викторович. — Но есть нюансы. Вот, например, акт выполненных работ от две тысячи девятнадцатого года. Работы на сумму три миллиона рублей. Подпись бухгалтера — моей доверительницы.
— И что? — не понял Геннадий.
— А то, что работы не выполнялись. Фирма-подрядчик ликвидирована через месяц после подписания акта. Деньги обналичены. Классическая схема.
— Это она подписывала, пусть она и отвечает! — быстро сказал Геннадий.
Людмила достала из сумки папку. Руки немного дрожали, но голос был ровный.
— Я не подписывала этот акт. Но даже если экспертиза покажет мою подпись — у меня есть переписка, где вы, Геннадий Павлович, инструктируете своего помощника, как именно оформлять эти документы. С датами, суммами и названиями фирм.
Геннадий побледнел.
— Откуда у тебя это?
— Из рабочей почты. Вы забыли сменить пароль.
— Это незаконно полученные доказательства! — вмешался адвокат Геннадия.
— Возможно, — согласился Андрей Викторович. — Но копии этих документов уже у моего помощника. С инструкцией: если с моей доверительницей что-то случится — отправить в налоговую, прокуратуру и по месту работы брата ответчика. Он ведь, кажется, в администрации района служит?
В зале повисла тишина.
Людмила смотрела на мужа. На человека, с которым прожила двадцать три года. Растила детей, строила дом, переживала кризисы. И вот теперь они сидят по разные стороны зала и пытаются уничтожить друг друга.
— Там ещё кое-что есть, — добавила она тихо. — Фотографии. Переписка. С Оксаной. И свидетельство о рождении ребёнка.
— При чём тут это? — процедил Геннадий.
— При том, что это может быть интересно вашей маме. Она ведь не знает про внучку? Зинаида Ивановна так гордится своим сыном, так всем рассказывает, какой он примерный семьянин...
Геннадий встал.
— Это шантаж.
— Это информация, — поправила Людмила. — Я ею пока не делилась. Но могу.
Судья объявила перерыв. В коридоре Геннадий подошёл к Людмиле вплотную, так что она чувствовала запах его одеколона — нового, незнакомого.
— Чего ты хочешь? — спросил он.
— Половину. Реальной стоимости фирмы, а не той бумажной, которую ты на брата переписал. Плюс квартиру целиком — детям. Кирилл в ней пропишется, потом Алёне долю выделим.
— Это грабёж.
— Это справедливость. Двадцать лет, Гена. Двадцать лет я на тебя работала. Бесплатно.
Он молчал. Смотрел в стену над её головой.
— И про Оксану никто не узнает? — наконец спросил.
— Если ты выполнишь условия — никто. Мне чужого не надо. Мне надо своё.
Развод оформили через три недели. Тихо, без скандалов. Людмила получила квартиру, Геннадий выплатил ей компенсацию — официально за «совместно нажитое имущество». Сумму озвучивать он запретил, но на спокойную жизнь должно было хватить.
Кирилл так и не простил отца. Созванивались редко, виделись ещё реже. Алёна пыталась поддерживать отношения, но как-то формально — поздравления на праздники, дежурные вопросы о здоровье.
Про Оксану и ребёнка Людмила так никому и не рассказала. Даже детям. Носила это в себе как камень — тяжёлый, но уже привычный.
Через полгода она встретила Геннадия в супермаркете. Он стоял у полки с консервами, изучая этикетку на банке тушёнки. Выглядел неплохо, даже помолодел как будто.
— Привет, — сказала Людмила.
— Привет.
Помолчали. Мимо прошла женщина с тележкой, полной детского питания.
— Как ты? — спросил он.
— Нормально. Работу нашла, в небольшой фирме, всё официально. Кирилл институт заканчивает. Алёна второго ждёт.
— Знаю. Она писала.
Ещё помолчали.
— Ты меня ненавидишь? — вдруг спросил Геннадий.
Людмила задумалась. Странный вопрос для бывшего мужа в отделе бакалеи.
— Не знаю, — честно ответила она. — Наверное, уже нет. Просто устала. От всего этого.
Он кивнул, положил тушёнку в корзину и пошёл к кассам. Людмила смотрела ему вслед и думала: а если бы он тогда попросил прощения? Не за деньги, не за фирму — за двадцать три года, которые оказались враньём?
Но он не попросил. Ни тогда, ни сейчас.
Она взяла с полки банку горошка и тоже пошла к кассам. В соседнюю очередь, конечно.
Вечером позвонила Алёна.
— Мам, папа мне странное написал. Спрашивал, как у тебя дела, нормально ли всё.
— Ну и что ты ответила?
— Что нормально. А что?
— Да ничего. Встретились сегодня в магазине случайно.
— И как?
Людмила думала несколько секунд. За окном темнело. На плите грелся чайник. Обычная среда, обычный вечер. Квартира тихая, чистая, только её.
— Как чужие люди, — сказала она.
Алёна вздохнула.
— Мам, ты точно не жалеешь? Ну, про всё это?
Людмила стояла на кухне, резала лук для супа. Слёзы текли сами — то ли от лука, то ли нет. Она не разбиралась.
— Нет, — сказала она. — Не жалею.
Это было почти правдой. А может, уже и правдой. Она пока не решила.