Конверт с деньгами лежал в серванте. Сто тысяч рублей — доплата за ресторан. Вадим проверил его трижды за вечер, хотя знал, что всё на месте. Просто хотелось лишний раз зайти в комнату, где никто не командовал.
— Нам такси на шесть утра, — бросила Галина, не отрываясь от зеркала. Она уже битый час сооружала на голове что-то сложное из шарфика и броши. — И смотри, Вадим, не проспи. У тебя талант всё портить в последний момент.
Он сидел в кресле с книгой, которую не читал уже минут сорок. Просто смотрел на строчки. За окном — февральская хмарь, серое небо, давящее на крыши панельных домов. В квартире пахло лаком для волос и нервозностью.
— Я поставил будильник, — тихо ответил он.
— «Поставил будильник», — передразнила тёща, Алла Сергеевна, выплывая из кухни с чашкой чая. Она жила с ними шесть лет — «помогала по хозяйству», как это официально называлось. На деле — руководила парадом. — Ты в прошлый раз, когда Юлечке нужно было документы в институт везти, тоже будильник ставил. И что? Машина не завелась.
— Это аккумулятор сел. И было пять лет назад.
— Ой, не бубни. Вечно у тебя оправдания. Лучше скажи — ты деньги снял? Те, что на ресторан?
— Снял.
— Все сто тысяч? — уточнила Галина, наконец повернувшись. Взгляд цепкий, проверяющий, как у таможенника.
— Все. В серванте, в конверте.
— Вот и славно. — Она смягчилась на секунду. — И ради бога, надень завтра тот синий галстук, который мы тебе на юбилей покупали. А не эту твою тряпку в горошек. Не позорь дочь. Свадьба всё-таки. Люди приличные будут, со стороны жениха родня из администрации...
Вадим промолчал. Он привык молчать. Это была его защитная оболочка, хитин, нараставший годами. Когда-то, лет двадцать назад, он пытался спорить. Доказывал, что тоже имеет право голоса, что его зарплата инженера — не «копейки», а честный труд, что он хочет поехать в отпуск на Алтай, а не в Турцию к бассейну. Но Галина умела виртуозно выворачивать всё так, что виноватым оставался он. А потом подключилась тёща, и их дуэт стал непробиваемым.
— Пап! — В комнату влетела Юля. Вся в бигуди, лицо в зелёной маске. — Ты не видел мои туфли запасные? Бежевые?
— В коробке, в прихожей, на верхней полке, — машинально ответил Вадим.
— Точно! — Она чмокнула воздух где-то в районе его уха. — Слушай, тут такое дело. Нас рассаживали организаторы, и там за главным столом мало мест. Мы с мамой и бабушкой решили, что ты сядешь с дядей Толей и его женой. С краю. Ладно? Ты же всё равно не любишь в центре внимания, а дядя Толя весёлый, вам будет о чём поговорить.
Вадим медленно закрыл книгу. Дядя Толя — троюродный брат Галины, шумный мужик, который начинал пить ещё до первого тоста и к середине вечера обычно пытался петь «Ой, мороз, мороз» дурным голосом.
— То есть отец невесты сидит не с невестой, а с троюродным дядей? — уточнил он ровно, без эмоций.
— Ну не начинай! — Юля закатила глаза. — Это просто рассадка. Там видеограф будет снимать, нужно, чтобы картинка красивая была. А ты вечно с кислым лицом сидишь, кадры портишь. Мама сказала — так лучше. Всё, я побежала, мне ещё маникюр поправить надо.
Она умчалась. Галина с Аллой Сергеевной переглянулись.
— Правильно Юля говорит, — подала голос тёща, отхлёбывая чай. — Чего тебе там истуканом сидеть? Только людей смущать. А с Толиком хоть выпьешь по-человечески. Кстати, ты подарок приготовил? Мы договаривались: от нас с тобой конверт и от бабушки отдельно.
— Приготовил.
— Смотри не перепутай. А то знаю я тебя — сунешь пустой конверт, стыда не оберёшься.
Вечер перед свадьбой напоминал штаб перед генеральным сражением. Галина носилась с телефоном, ругалась с флористами, которые перепутали оттенок роз.
— Я просила «пыльную розу», а вы мне что привезли? Это же «поросёнок в обмороке»!
Алла Сергеевна отпаривала платье невесты, попутно давая указания всем, включая кота.
Вадим был лишним. Слонялся по квартире, стараясь не попадаться под ноги.
— Вадик, ну что ты маячишь? — шипела жена. — Иди лучше мусор вынеси. И хлеба купи, на утро бутерброды сделать. Только батон не бери, возьми чиабатту, Юлечке надо лёгкий завтрак.
Он покорно оделся и вышел. На улице было промозгло. Февральский ветер швырял в лицо колючую крупу. Вадим дошёл до мусорных баков, выбросил пакет. Потом постоял, глядя на свои ботинки. Добротные, дорогие, купленные три года назад тайком — тогда он сказал жене, что потерял премию.
«Завтра Прощёное воскресенье, — подумал он. — Символично».
Зашёл в магазин, купил чиабатту, банку хорошего кофе и пачку сигарет, хотя бросил курить десять лет назад. Вернулся, положил хлеб на стол.
— Явился, — буркнула тёща. — Мы тут всё решили. Завтра в ЗАГС едем на лимузине, а ты с Толиком и гостями на микроавтобусе. Мест в лимузине мало, платье у Юли пышное, помнётся.
— Хорошо. Я спать.
— Иди-иди. Кстати, с наступающим тебя. Двадцать третье скоро. Мы тебе там носки купили и пену, в пакете в ванной. Подарок.
— Спасибо.
Он даже не улыбнулся.
В спальне достал из шкафа старый дорожный чемодан. Маленький, кожаный, потёртый.
— Ты чего это? — заглянула Галина.
— Вещи перебрать хочу. Костюм достать, рубашку.
— Ну копайся. Только тихо. Мне выспаться надо, завтра я должна выглядеть на миллион. Всё-таки мать невесты — это статус.
Она ушла, прикрыв дверь. Вадим открыл чемодан. На дне — папка с документами. Он проверил: паспорт, загранпаспорт, свидетельство о праве собственности, договор купли-продажи с отметкой Росреестра, билет на самолёт. Всё на месте.
Сверху аккуратно положил смену белья, две футболки и свитер, связанный когда-то покойной матерью. Больше брать не собирался.
Свадьба пела и плясала, как и положено в хорошем ресторане средней руки. Тамада, бойкий парень с микрофоном, сыпал шутками, смешными только после третьего бокала. Гости кричали «Горько!», жених — плотный парень по имени Стас — потел и краснел. Юля сияла в пышном платье.
Вадим сидел с краю, рядом с колонкой, из которой били басы. Дядя Толя уже был навеселе и пытался рассказать, как в девяностые возил спирт из Осетии.
— Ты меня уважаешь, Вадюха? — лез он обниматься. — Ты мужик тихий, но правильный. Только бабы тебя заездили. Я же вижу. Под каблуком — это страшное дело.
Вадим кивал и подливал Толе водки. Себе — минералку. Галина восседала за главным столом рядом с молодыми, в бордовом платье с люрексом, и выглядела победительницей. То и дело поправляла причёску, раздавала команды официантам. Алла Сергеевна сидела рядом, зорко следя, чтобы гостям подкладывали нарезку.
Наступил черёд поздравлений родителей.
Тамада сделал торжественное лицо:
— А сейчас слово предоставляется тем, кто вырастил нашу прекрасную невесту! Людям, которые ночей не спали, вкладывали душу и сердце! Мама невесты Галина Петровна и папа Вадим Николаевич! И, конечно, любимая бабушка Алла Сергеевна!
Галина выплыла в центр зала, потянув за собой мать. Вадим подошёл последним, сжимая бокал с шампанским. Микрофон взяла Галина.
— Дорогие наши дети! — начала она елейным голосом, в котором, однако, звенела сталь. — Сегодня самый счастливый день в моей жизни. Я помню, как Юлечка сделала первый шаг, как пошла в первый класс... Мы с бабушкой столько сил положили, чтобы вырастить такую красавицу и умницу!
— Да, — подхватила Алла Сергеевна, перехватывая микрофон. — Нелегко нам приходилось. Времена были тяжёлые, но мы тянули. Отец-то ваш, сами знаете, звёзд с неба не хватал, всё на наших плечах...
По залу прошёл лёгкий смешок. Кто-то со стороны жениха шепнул: «Ну, бабки дают, сразу мужика топят».
Вадим стоял позади, глядя на жену и дочь. Юля сидела, уткнувшись в телефон. Стас жевал салат.
— ...И поэтому, — продолжала Галина, — мы дарим вам ключи от машины! Да, это первый взнос, но мы уверены, что вы справитесь с кредитом, а мы, конечно, поможем. Папа тоже поучаствовал... немного.
Она сунула микрофон Вадиму.
— Ну, скажи что-нибудь. Только не мычи, как обычно. Пожелай счастья.
Вадим взял микрофон. Тяжёлый, холодный. В зале повисла тишина. Все ждали дежурных слов про «совет да любовь» и «кучу внуков».
Он посмотрел на Галину. На её лице — привычное нетерпеливое раздражение: «Давай быстрее и не позорься». Посмотрел на тёщу, которая тянулась за бокалом. На Юлю, которая наконец подняла глаза и скривилась: «Пап, ну давай».
Он улыбнулся. Впервые за этот день — искренне.
— Я хочу сказать тост, — произнёс он в микрофон. Голос звучал на удивление твёрдо. Негромко, но акустика зала разнесла каждое слово. — За терпение.
— Ой, ну началось, — громко шепнула Галина, но микрофон поймал и это. — Философ доморощенный.
— Галя, погоди, — спокойно сказал Вадим, не глядя на неё. — Я не закончил. Я хочу выпить за то, что все долги когда-нибудь заканчиваются. Юля, ты выросла. Ты красивая, у тебя есть муж. Галина, ты вырастила дочь, как хотела. Алла Сергеевна, вы всем доказали, что вы главная в семье.
Пауза. В зале стало совсем тихо, даже официанты замерли.
— Я всю жизнь был для вас «не таким». Не так зарабатывал, не так одевался, не так говорил. Был просто функцией. Кошельком на ножках, который ещё и мусор выносит. Вы смеялись надо мной сегодня. Смеялись вчера. Смеялись двадцать лет.
— Вадим, ты пьян? — зашипела Галина, пытаясь отобрать микрофон. — Отдай! Что ты несёшь?
Он легко отвёл руку.
— Я не пьян, Галя. Абсолютно трезв. Просто хочу сказать: я выполнил свой долг. Вы выращены. Обеспечены. Счастливы по-своему.
Допил шампанское залпом, аккуратно поставил бокал на столик с подарками.
— С меня хватит.
— Что значит — хватит? — взвизгнула тёща. — Ты куда собрался? Сядь! Люди смотрят!
Вадим посмотрел на неё с весёлым удивлением, словно увидел впервые.
— Тряпка, Алла Сергеевна, — это то, чем пол моют. А я — человек. И я ухожу. Счастливо оставаться.
Положил микрофон на стол. Тот глухо стукнул. Вадим развернулся и пошёл к выходу — спокойной, уверенной походкой, не оглядываясь.
— Пап! Ты куда?! — крикнула Юля, вскакивая. — Обиделся? Ну пап!
Он уже вышел из зала.
В гардеробе забрал пальто. Маленький чемодан стоял за стойкой — он приехал в ресторан раньше всех и оставил его там, сказав гардеробщику, что заберёт после банкета. Старик понимающе кивнул и взял пятьсот рублей.
— Уезжаете, командир? — сочувственно спросил он теперь. — Не налили?
— Наоборот. Через край налили, — усмехнулся Вадим. — Спасибо тебе.
Вышел на улицу. Ветер стих. Такси уже подъезжало — он вызвал его через приложение, когда тамада объявил конкурс перед тостами родителей.
— В аэропорт, пожалуйста, — сказал, садясь на заднее сиденье.
— В Домодедово или Шереметьево?
— В Шереметьево. И музыку, если можно, потише. Хочу тишины.
Галина вернулась домой только к вечеру следующего дня, в Прощёное воскресенье. Они с матерью и Юлей — муж остался отсыпаться в номере — долго обсуждали «выходку» отца. Сошлись на том, что у него просто кризис среднего возраста.
— Ничего, вернётся, — авторитетно заявила Алла Сергеевна в лифте. — Есть захочет — вернётся. Куда он денется? Квартира-то общая, он тут прописан. Поорём для порядка, лишим сладкого на неделю, и будет как шёлковый.
— Стыд какой, — вздыхала Галина. — Перед сватами неудобно. Сбежал, как мальчишка. Ну я ему устрою...
Она открыла дверь. В квартире было тихо и темно.
— Вадим! — крикнула с порога. — Выходи! Мы всё равно тебя видим!
Тишина.
Прошли в комнату. Пусто. Кровать заправлена идеально, как в гостинице. В шкафу — странная пустота. Галина распахнула дверцы. Полки Вадима были девственно чисты. Ни рубашек, ни брюк, ни того старого свитера. Даже ящик с инструментами из кладовки исчез.
— Мам, смотри... — голос Юли дрогнул.
На кухонном столе, прямо по центру, лежал белый конверт. Рядом — связка ключей Вадима.
Галина схватила конверт. Руки почему-то затряслись. Внутри — сложенный лист бумаги. Не от руки, а напечатанный. И маленькая записка.
Выписка из Единого государственного реестра недвижимости. Переход права собственности зарегистрирован.
Галина пробежала глазами по строкам, и ноги подкосились. Она опустилась на стул.
— Что там? — испуганно спросила тёща.
— Квартира... — прошептала Галина. — Квартира продана.
— Как продана? Кем? Это же наша квартира! — заголосила Алла Сергеевна.
— Нет, мама... — Галина подняла на неё побелевшие глаза. — Она не наша. Была его. Добрачная. Мы здесь только зарегистрированы. А он — единственный собственник.
— И что? Он не имеет права! Мы тут двадцать лет живём! Суд! Подадим в суд!
— Читай дальше. — Галина ткнула пальцем в строку. — «Право собственности зарегистрировано за новым владельцем. Срок для освобождения жилого помещения — тридцать календарных дней с момента уведомления».
— А это что? — Юля взяла маленькую записку.
Почерком Вадима там было написано:
«Вам всегда было тесно со мной. Теперь будет просторно. Квартиру я продал. Деньги забрал — считаю это компенсацией за двадцать пять лет. Половину суммы перевёл на счёт Юле — мой свадебный подарок. Купите себе что хотите. Но жить придётся в другом месте. Может, у сватов? Они же такие замечательные. Прощайте. Не ищите. Я там, где меня уважают. Или хотя бы не замечают».
— Он украл наши деньги! — взвизгнула Алла Сергеевна. — Галя, звони в полицию!
— Мам, — тихо сказала Юля, глядя в телефон. — Он перевёл мне шесть миллионов. Только что пришло уведомление.
На кухне повисла звенящая тишина. Слышно было, как капает вода из крана, который Вадим собирался починить в выходные.
— Шесть миллионов... — пробормотала Галина. — Квартира стоила двенадцать. Он поделил пополам. По закону нам вообще ничего не положено, это его личная собственность...
— Какой закон?! — кричала тёща, краснея. — Он нас на улицу выгнал! Среди зимы! Негодяй!
Галина сидела и смотрела на пустой стул, где обычно сидел Вадим, сгорбившись над тарелкой супа. Вспомнила, как вчера смеялась, когда мать назвала его «пустым местом». Как Юля отмахнулась от него. Как сама требовала денег, не спрашивая, устал ли он.
«Вы выращены. Я выполнил свой долг».
Она вдруг поняла, что даже не знает, какую музыку он любит. О чём мечтает. Куда хотел поехать. Для неё он был просто предметом интерьера — удобным и безотказным.
— А куда он улетел? — растерянно спросила Юля.
Галина перевернула листок. На обороте был приклеен стикер, исписанный мелким почерком:
«P.S. Рыбацкие снасти тоже забрал. Хотя вы всегда говорили, что рыбы я не приношу. Я её и не ловил. Я строил дом. В Сочи. У самого моря. Там сейчас плюс пятнадцать и мимоза цветёт. А у вас — слякоть и месяц на сборы. С Прощёным воскресеньем, девочки. Я вас простил. Но жить с вами больше не буду».
Вадим вышел из аэропорта Адлера. Воздух здесь был другой — влажный, солёный, пахнущий кипарисами и свободой. Он расстегнул пальто. Солнце, хоть и февральское, грело по-настоящему.
Таксист, пожилой армянин, ловко закинул чемодан в багажник.
— Куда едем, дорогой?
— В Лазаревское. Улица Победы. Там в конце домик с синей крышей. Знаете?
— Вай, как не знать! Это тот, который долгострой был? Хозяин всё приезжал, сам кирпичи клал?
— Он самый. Только теперь не долгострой. Теперь это дом.
Вадим опустил стекло. Ветер ударил в лицо, но это был добрый ветер. Достал телефон. Семнадцать пропущенных от «Жены», тридцать от «Тёщи», пять от «Дочери».
Нажал кнопку, вытащил сим-карту и щелчком выбросил в окно. Маленький кусочек пластика улетел в придорожные кусты.
— Проблемы, брат? — покосился таксист.
— Никаких проблем, — улыбнулся Вадим, глядя на сверкающее вдали море. — Просто мусор вынес.
Машина набрала скорость, унося его прочь от слякоти, криков и чужой жизни, которую он по ошибке прожил четверть века. Впереди была весна. И она была только его.
Галина стояла посреди кухни, сжимая бесполезный листок.
— Надо звонить Толику, пусть он его найдёт! — бушевала Алла Сергеевна. — В Сочи он, видите ли! Мимоза у него цветёт!
— Замолчи, мама, — вдруг тихо, но страшно сказала Галина.
Тёща поперхнулась.
— Что? Ты как с матерью разговариваешь?
— Замолчи! — закричала Галина так, что зазвенела посуда. — Это ты! Ты всё время твердила: «Тряпка, ничтожество, не мужик»! А он дом построил! Сам! Втихаря! Пока мы тут сериалы смотрели и кости ему перемывали!
Она швырнула конверт на пол и заплакала. Горько, с надрывом, от обиды и внезапного, пронзительного осознания одиночества.
Юля молча подняла листок, перечитала про шесть миллионов. Посмотрела на мать, на бабушку, на пустую кухню.
— А ведь он прав, — сказала она в пустоту. — Мы его правда достали.
— И ты туда же?! — ахнула бабушка.
— Я к Стасу поеду, — Юля взяла сумочку. — Жить нам негде, квартиру искать надо. А вы тут... разбирайтесь.
Она ушла, хлопнув дверью.
Галина и Алла Сергеевна остались вдвоём в квартире, которая вдруг стала чужой, холодной и гулкой, как вокзал, с которого только что ушёл последний поезд.
За окном темнело. Наступало Прощёное воскресенье, но просить прощения было не у кого. А главное — незачем. Потому что прощают тех, кто ошибся.
А Вадим не ошибся. Он просто всё исправил.