Бумажка с номером лаборатории жгла ладонь. Людмила перечитала цифры в третий раз, хотя давно запомнила их наизусть.
«Желательно сегодня», — сказали ей по телефону. Врачи никогда не говорят «желательно сегодня», если всё в порядке.
Она набрала номер из коридора поликлиники, где никто не мог услышать.
— Людмила Петровна? Вам нужно подойти к Галине Владимировне. Результаты пришли.
Утро началось как обычно. В половине седьмого Людмила тихо встала, стараясь не разбудить мужа.
— Люда, ты чего поднялась, ещё семи нет, — пробурчал Геннадий, переворачиваясь на другой бок.
— На работу собираюсь.
— Так сегодня суббота.
— У меня смена.
Людмила не стала объяснять, что смены по субботам у неё уже третий год, и что именно благодаря этим субботам они смогли позволить себе отпуск в Абхазии прошлым летом. Геннадий тогда ещё возмущался, что отель не пять звёзд и кондиционер шумит.
На площадке она столкнулась с соседкой Ниной Павловной, которая выгуливала пуделя.
— Людочка, опять на работу? А муж-то где?
— Дома, отдыхает.
— Везёт некоторым, — хмыкнула Нина Павловна и потащила пуделя к лестнице.
Людмила промолчала. Она давно перестала объяснять, что Геннадий не лентяй, а просто человек с особым ритмом жизни. По крайней мере, так она себе это формулировала последние двадцать три года их брака.
Галина Владимировна была терапевтом с тридцатилетним стажем и славилась тем, что никогда не ходила вокруг да около.
— Люда, садись. — Она указала на стул. — Результаты плохие. Очень плохие.
— Насколько?
— Нужна операция. Срочно. Если сделать вовремя, шансы хорошие. Но откладывать нельзя.
Людмила слушала про образования, про стадии, про необходимость ехать в областной центр. Слова доходили как сквозь вату.
— Люд, ты меня слышишь?
— Слышу. Сколько у меня времени?
— На раздумья — нисколько. Я договорилась с коллегой в области, тебя примут на следующей неделе.
— А если не делать операцию?
Галина Владимировна сняла очки.
— Тогда полгода. Может, год. Но это не вариант. Ты понимаешь.
Домой Людмила вернулась к трём. Геннадий лежал на диване перед телевизором. В раковине громоздилась грязная посуда — та самая, которую она не успела помыть утром.
— О, ты уже. Есть хочу. Готовить будешь или мне самому что-нибудь сообразить?
— Сам сообрази.
— Чего это ты хмурая? На работе что-то случилось?
Людмила хотела рассказать. Правда хотела. Но посмотрела на мужа, который даже не приподнялся, и передумала.
— Устала. Пойду полежу.
Она ушла в спальню и легла, не раздеваясь. В голове крутилось одно: как сказать Геннадию, как они будут справляться, кто станет за ней ухаживать после операции.
Сын Андрей жил в другом городе, у него жена и маленький ребёнок, своих забот хватает. Дочь Катя тоже далеко, да и отношения сложные — созваниваются раз в месяц, не чаще.
Оставался только муж.
Вечером Людмила всё-таки приготовила ужин. Не потому что хотела, а потому что привыкла. Двадцать три года привычки так просто не отменишь.
— Гена, мне нужно тебе кое-что сказать.
— Погоди, сейчас реклама кончится.
Она подождала. Потом ещё подождала. Потом села напротив и выключила телевизор.
— Ты чего?
— Мне нужно лечь в больницу. На операцию.
— Какую ещё операцию?
— Серьёзную. Нашли кое-что нехорошее.
— Это ты про свои обследования? Все врачи любят из мухи слона делать. Попьёшь таблеток — пройдёт.
— Не пройдёт. Без операции мне полгода дают. Максимум год.
Он замолчал. Людмила смотрела на его лицо, пытаясь понять, что он чувствует. Страх? Сочувствие?
— И когда ложиться?
— На следующей неделе.
— А работа? У тебя же отпуск только летом.
— Гена, ты вообще слышал, что я сказала? Операция. Жизнь моя от этого зависит.
— Да слышал. Просто думаю, как мы без твоей зарплаты будем.
Людмила встала и ушла на кухню. Мыть посуду. Потому что больше ничего в этот момент делать не хотелось.
На следующий день она позвонила сестре. Валентина жила в соседнем районе, работала бухгалтером и славилась в семье своей прямотой.
— Люд, я сейчас приеду.
— Не надо, сама приду. Погуляем.
Они встретились в парке около Валиного дома. Начало марта, холодно, снег ещё лежал, но уже начинал темнеть и оседать.
— Рассказывай. — Валентина взяла сестру под руку.
— Нашли опухоль. Большую. Нужна операция, иначе конец.
Валентина остановилась и развернула Людмилу к себе.
— Что собираешься делать?
— Операцию. Выбора нет.
— Я не про это. Про Геннадия твоего.
Людмила вздохнула.
— А что Геннадий? Муж. Двадцать три года вместе.
— Люд, я тебе сто раз говорила: этот человек тебя не ценит. Он ценит то, что ты для него делаешь. Готовишь, стираешь, деньги приносишь. А сам он что?
— Валь, не начинай.
— Нет, начну. Скажи честно: когда ты ему про диагноз сообщила, он тебя хоть обнял? Хоть слово тёплое сказал?
Людмила промолчала.
— Вот то-то. Люд, тебе сейчас силы нужны на лечение. Переезжай ко мне, комната свободная есть. После Димки осталась, он же в Питер уехал.
— И что я Геннадию скажу?
— Ничего не говори. Собери вещи и уходи.
Людмила покачала головой.
— Не могу. Столько лет вместе. Нельзя человека вот так бросать.
— А он тебя бросить может? Когда ты ему больше не нужна будешь?
Людмила вернулась домой поздно вечером. Геннадий был не один — в коридоре стояли чужие ботинки, мужские.
Из комнаты доносились голоса. Людмила замерла у двери.
— Слушай, Серёг, я тут подумал насчёт квартиры.
— Какой квартиры? — Это был голос Сергея, его друга детства.
— Нашей. Она же на Людку оформлена. Ей ещё от матери досталась.
— И что?
— Надо бы переоформить. Пока не поздно.
— В смысле?
— Ну она в больницу ложится. Операция серьёзная, всякое бывает. Если что случится, квартира детям отойдёт. А мне что — на улицу?
Людмила прижала ладонь к груди. Сердце колотилось так, что казалось — сейчас услышат.
— Погоди, Ген. Жена болеет, а ты про квартиру?
— А что мне, плакать? Слезами делу не поможешь. Надо решать практические вопросы.
— Ген, это как-то…
— Что — как-то? Я о будущем думаю. Может, операция пройдёт нормально. А может, и нет. Надо подстраховаться.
Людмила тихо развернулась и вышла из квартиры. В подъезде она простояла минут пять, держась за перила. Ноги не слушались.
К Валентине она приехала в десятом часу.
— Люд, что случилось? На тебе лица нет.
— Можно переночевать?
— Заходи.
На кухне Валентина налила ей горячего чаю и молча ждала.
— Ты была права насчёт Геннадия.
— Что случилось?
— Подслушала разговор. Он с Серёгой про квартиру говорил. Боится, что если я умру, жильё детям достанется. Хочет на себя переписать.
Валентина поставила чашку так резко, что чай плеснул на скатерть.
— Ну и человек. Люд, я же говорила.
— Говорила. Я не слушала.
— И что теперь?
Людмила подняла глаза. Впервые за много лет в них не было растерянности.
— Буду лечиться. Буду жить. Но не с ним.
Утром Людмила вернулась домой. Геннадий ещё спал, хотя было одиннадцать. Она прошла в спальню и начала собирать вещи.
— Ты чего? — Он проснулся от шума.
— Переезжаю.
— Куда?
— К сестре. Она за мной после операции присмотрит.
Геннадий сел и потёр глаза.
— Как к сестре? А я один тут буду?
— Будешь. Справишься.
— Люд, ты чего завелась? Я что-то не так сказал?
— Гена, я вчера слышала, как ты с Серёгой про квартиру разговаривал.
Он замер. Потом начал оправдываться:
— Ты не так поняла. Я просто о будущем думал.
— Вот именно. О своём будущем. А про меня там ни слова не было. Ни про то, как я себя чувствую, ни страшно ли мне. Только про квадратные метры.
— Ну а что мне — убиваться? Ты знаешь, я не умею все эти нежности.
Людмила застегнула сумку.
— Знаю. Двадцать три года знаю. И всё это время говорила себе: ну что поделать, такой человек, не умеет чувства показывать. А вчера поняла: дело не в том, что ты не умеешь. Ты не хочешь. Потому что тебе всё равно.
— Да ладно, не драматизируй.
Она посмотрела на него долгим взглядом.
— Ничего ты не сделал, Гена. Вот именно — ничего. За все эти годы.
У Валентины было уютно. Небольшая двушка, чисто, светло. Людмила расположилась в бывшей комнате племянника Димы.
— Как себя чувствуешь?
— Нормально. Даже хорошо. Думала, будет тяжело уходить. А оказалось — как камень с души.
— Это потому что перестала тащить на себе всё.
— Что — всё?
— Геннадия своего. Ты столько лет его несла. Работала, дом вела, детей поднимала. А он лежал на диване и претензии предъявлял.
Людмила вздохнула.
— Не всегда он такой был.
— В молодости все другие. Потом видно, кто чего стоит.
Геннадий позвонил на следующий день.
— Когда домой?
— Не вернусь, Гена.
— Хватит дуться. Погорячился я, бывает. Давай забудем.
— Тебе продуктов на несколько дней хватит. Потом сам в магазин сходишь.
— Издеваешься? Я без тебя не могу.
— Можешь. Ты взрослый человек.
— А кто готовить будет? Стирать?
Вот и вся его забота. Не о ней, не о здоровье. О том, кто будет обслуживать быт.
— Сам, Гена. Или найди кого-нибудь. Мне о здоровье думать надо.
Она положила трубку и выключила телефон.
Через три дня Людмила легла в областную больницу. Валентина отвезла её на машине.
— Если что — звони. Отгул возьму, приеду.
— Спасибо, Валь. Не знаю, что бы без тебя делала.
— Ты моя сестра. Куда я денусь.
Операция шла четыре часа. Людмила очнулась в реанимации.
— Проснулись? — Медсестра улыбнулась. — Всё прошло хорошо. Врач сказал, удалось убрать полностью.
На следующий день её перевели в палату. На тумбочке стоял букет от Валентины и открытка: «Люд, ты справилась. Твоя Валька».
Геннадий не звонил и не приезжал.
Дочь Катя позвонила через несколько дней после выписки.
— Мам, как ты? Тётя Валя рассказала.
— Операцию сделали. Восстанавливаюсь.
— Почему сразу не позвонила?
— Не хотела беспокоить.
Катя помолчала.
— Приеду на выходных.
— Не надо, далеко и дорого.
— Надо, мам.
Людмила положила трубку. Дочь, с которой она почти не общалась последние годы, бросает всё и едет. А муж даже не поинтересовался, как прошла операция.
К концу второй недели Людмила начала вставать и ходить по квартире. Силы возвращались медленно, но возвращались.
— Валь, мне надо съездить домой. Забрать документы.
— Давай вместе.
— Нет. Сама.
— Вдруг Геннадий там?
— Даже если. Мне нужно с ним поговорить.
Людмила открыла дверь своим ключом. В квартире было грязно. На кухне гора посуды, на полу разбросаны газеты.
Геннадий сидел перед телевизором. Увидев жену, вскочил.
— Люда! Вернулась.
— Нет. За вещами.
— За какими вещами? Домой же.
— Не домой.
Он подошёл и взял её за руку.
— Давай не ссориться. Было и было. Давай жить дальше.
— Я не ссорюсь. Я ухожу.
— Куда ты уйдёшь? Квартира-то твоя. Не бросишь же своё жильё.
— Не брошу. Дети приедут, решим. Но жить с тобой не буду.
Он отступил.
— Без тебя пропаду.
— Почему?
— Не умею ничего. Готовить, стирать.
— Научишься. Несложно.
Его лицо изменилось. Исчезло заискивающее выражение.
— Серьёзно? Выгоняешь из дома?
— Никого не выгоняю. Ухожу. Что ты будешь делать — твоё дело.
— А наши годы? Двадцать три года.
— Да. И за всё это время ты ни разу не сказал спасибо. Ни разу не спросил, как я себя чувствую. Ни разу не помог, когда было тяжело.
— Вот ты как. Сестра научила.
Людмила собрала документы, фотографии. Остальное можно забрать потом.
— До свидания, Гена.
— Пожалеешь, слышишь?
Она не ответила. Вышла и закрыла дверь.
В начале марта Катя приехала, как обещала. Привезла фруктов, соков, витаминов.
— Мам, похудела.
— После операции все худеют.
— Как себя чувствуешь?
— Лучше. С каждым днём лучше.
Они сидели на кухне у Валентины.
— А что с папой? Правда расходитесь?
— Правда.
— Почему?
Людмила задумалась.
— Когда заболела, поняла: жизнь короткая. Тратить её на человека, которому ты нужна только как прислуга, — глупо.
— Папа по-своему тебя любит.
— Может быть. Только его любовь странная. Он любит то, что я делаю. А меня саму — мои мысли, чувства — это его не интересует.
— А ты его любишь?
— Любила когда-то. Давно. Потом это стало привычкой.
— А теперь?
— Теперь хочу пожить для себя. Хоть немного.
Восьмое марта выпало на среду. Валентина поставила на стол вазу с тюльпанами и приготовила праздничный завтрак.
— С праздником, Люд.
— И тебя. Спасибо за всё.
Позвонил сын Андрей.
— Мам, с праздником. Как ты?
— Хорошо. Восстанавливаюсь.
— Летом приедем. Всей семьёй. И внука привезём.
— Приезжайте.
Потом позвонила Катя.
— Мам, с праздником. Летом снова приеду.
— Приезжай.
Геннадий не позвонил.
К середине марта Людмила вышла на работу. Однажды напарница Света сказала:
— Люд, к тебе пришли. Мужчина.
В коридоре стоял Геннадий. Постаревший, небритый, в мятой куртке.
— Поговорить надо.
Они вышли на улицу. Март разгулялся: снег почти сошёл, солнце пригревало.
— Пропадаю без тебя.
— В каком смысле?
— Во всех. Готовить не умею, в квартире беспорядок, денег не хватает.
— А работа?
— Какая работа, мне под шестьдесят. Кому нужен.
— Ты всю жизнь так говорил. И ничего не делал.
Он помолчал.
— Был не прав. Признаю. Давай попробуем снова.
— Зачем?
— Столько лет вместе.
— Гена, ты меня любишь?
— Конечно.
— Тогда скажи: какой мой любимый цвет?
Он задумался.
— Красный?
— Зелёный. За двадцать три года не запомнил.
— Какая разница, какой цвет?
— Большая. Это значит, что ты меня не знаешь. И знать не хочешь. Тебе нужна не я, а женщина, которая будет обслуживать. Любая.
— Несправедливо.
— Возможно. Но я больше не хочу быть справедливой. Хочу быть счастливой.
Она повернулась и пошла в поликлинику.
Через месяц Людмила подала на развод. Геннадий пытался сопротивляться, но адвокат разобрался быстро.
— Людмила Петровна, квартира получена вами до брака, по наследству от матери. Это ваша личная собственность, разделу не подлежит. Но вы вправе предложить бывшему супругу компенсацию или размен по доброй воле.
Людмила выбрала размен. Геннадий получил однокомнатную на окраине. Она осталась в двушке в центре.
Зимой Людмила встретила Сергея на улице.
— Здравствуйте, Людмила.
— Здравствуй, Серёжа.
— Как вы?
— Хорошо. А Геннадий?
— Не очень. Жалуется. Говорит, вы его бросили.
— Интересная версия.
— Можно спросить? Вы тогда слышали наш разговор?
— Слышала.
— Я ему сказал, что это неправильно.
— Знаю. Спасибо.
На следующее восьмое марта Людмила проснулась рано. Светило солнце. Прошёл ровно год с того дня, когда она узнала о диагнозе.
Год назад думала, что жизнь кончена.
Оказалось — настоящая жизнь только начиналась.
На тумбочке лежала открытка от Валентины: «Люд, с праздником. Ты самая сильная женщина, которую я знаю».
Рядом стоял букет тюльпанов от Кати.
И ещё один — от Андрея.
Геннадий снова не позвонил.
Людмиле было всё равно.