Рукав старого пальто треснул по шву, когда Нина Петровна потянулась к верхней полке за беретом. Она замерла, глядя на торчащие нитки подкладки, и вдруг расхохоталась — горько, в пустоту прихожей.
Зеркало напротив отражало честно: уставшая женщина в пальто, которое помнило ещё Олимпиаду в Сочи. Пуговицы висели на честном слове, а цвет из благородного тёмно-синего давно превратился в неопределённо-серый.
В дверь позвонили.
Нина Петровна торопливо заправила подкладку обратно в рукав и пошла открывать. На пороге стояли её кровиночки — Костик с Леночкой. Пришли проведать мать перед Прощёным воскресеньем, а заодно, как она подозревала, проверить, не освободилась ли жилплощадь от лишнего хлама.
— Мам, ну ты опять в этом убожестве? — вместо приветствия скривилась Леночка, брезгливо оглядывая материнское пальто. — Мы же просили не выходить так на улицу. Соседи смотрят, думают — мы тебя голодом морим.
— А я не выхожу, только за хлебом собиралась, — спокойно ответила Нина Петровна, пропуская детей в квартиру.
— За хлебом! — фыркнул Костик, разуваясь. — Ты бы ещё с протянутой рукой у магазина встала. Стыдно, мам. У меня коллеги в этом районе живут, увидят — не оберёшься разговоров.
Нина Петровна молча повесила пальто на вешалку. Внутри что-то неприятно сжалось — будто проглотила кусок льда.
— Так купите новое, — просто сказала она, проходя на кухню. — Пенсия у меня сами знаете какая. Коммуналку отдам, лекарства куплю — и считай, пусто.
Дети переглянулись. Этот взгляд Нина Петровна ловила уже не первый год. В нём читались такая тоска и раздражение, словно она попросила их отдать почку.
— Мам, ну ты опять начинаешь? — Костик опустился на табуретку, которая жалобно скрипнула под его весом. — Ты же знаешь, у нас ипотека. Мы за трёшку платим огромные деньги, Ира в декрете, машину ремонтировать надо. Откуда лишние?
— А у меня ремонт, — подхватила Леночка, открывая холодильник и скептически изучая содержимое. — Мы с Вадиком бригаду наняли, смета выросла вдвое. Сами еле сводим концы с концами. Ты могла бы и подкопить, не такая уж маленькая у тебя пенсия. Вон у тёти Вали меньше, а она всегда при параде.
— Тётя Валя ещё работает, — возразила Нина Петровна, доставая чашки. — А я своё отработала. Ладно, чай будете?
— Пустой чай? — Леночка захлопнула холодильник. — Хоть бы печенья купила. У тебя вечно пусто.
— Не нравится — не ешьте, — отрезала мать.
Разговор, как обычно, не клеился. Дети посидели полчаса, пожаловались на тяжёлую жизнь, уткнулись в телефоны и засобирались.
— Ты это, мам, — уже в дверях сказал Костик, надевая ботинки. — На Восьмое марта мы, наверное, не приедем. Ира хочет к своим родителям, а потом мы с друзьями в баню собрались.
— Да и мы заняты будем, — поддакнула Леночка. — Так что не жди. Позвоним. И пальто это… выкинь, ради бога. Или в химчистку сдай хотя бы.
Дверь захлопнулась.
Нина Петровна осталась одна в тишине коридора. Подошла к вешалке, провела рукой по потёртому рукаву.
— Позорище, значит, — прошептала она.
В шкафу, в жестяной коробке из-под печенья, лежали её накопления. Она называла их про себя «последние», хотя там хватило бы не только на похороны, но и на вполне достойную жизнь ещё года на три. Копила двенадцать лет. Откладывала с каждой пенсии, подрабатывала консьержкой по ночам, продавала вязаные носки и варежки на рынке. Думала: вот встанут на ноги, вот внуки подрастут — помогу.
А теперь стояла, смотрела на это пальто и думала совсем о другом.
Идея пришла во вторник.
По телевизору показывали передачу про телефонных мошенников. Старушка отдала все сбережения аферистам, чтобы «спасти внука от тюрьмы». Журналист качал головой, психолог объяснял механизмы манипуляции.
Нина Петровна выключила телевизор и долго сидела в тишине.
Потом достала телефон.
«Ну что ж, детки, — подумала она, набирая номер сына. — Проверим».
— Алло, Костик? — голос её дрогнул, и даже притворяться не пришлось — волнение было настоящим. — Костя, сынок… беда у меня.
— Что случилось? — голос сына звучал недовольно, фоном слышался офисный гул. — Мам, я на совещании, давай короче.
— Кошелёк украли, — выдохнула Нина Петровна. — Прямо на рынке из сумки вытащили. Там вся пенсия была, только получила. И за квартиру не плачено, и есть нечего. Костик, займи хоть пять тысяч? Я верну… со следующей.
В трубке повисла пауза. Нина Петровна слышала, как сын тяжело дышит.
— Мам, ну ты даёшь, — наконец протянул он. — Как можно быть такой невнимательной? Я же сколько раз говорил — заведи карту, не носи наличные!
— Виновата, сынок, не уследила, — покаянно согласилась она. — Так поможешь? Хоть на хлеб, на молоко…
— Мам, у меня на карте ноль, — раздражённо ответил Костик. — Зарплата через неделю только. Ира всё на кружки для Тёмки потратила. Займи у соседки. Или макароны свари, у тебя же запасы всегда.
— Нет запасов, Костя.
— Ну придумай что-нибудь! Я не могу говорить, начальник идёт. Всё, давай.
Гудки ударили в ухо, как пощёчина.
Нина Петровна медленно опустила руку.
— Понятно, — сказала она тишине. — Макароны, значит.
Посидела минуту, глядя в стену. Потом набрала дочь.
— Леночка, доченька…
История повторилась почти слово в слово. Лена ахала, охала, отчитывала мать за беспечность, но итог оказался тем же.
— Мамуль, ну нет сейчас свободных денег, хоть режь! Вадик вчера машину поцарапал, ремонт на сто тысяч. Мы сами впроголодь сидим. Сходи в соцзащиту, пусть продуктовый набор выдадут, тебе положено. Или к тёте Вале обратись.
— Ясно, доча. Извини, что побеспокоила.
— Ты не расстраивайся! — бодро выпалила Лена. — Пару дней поголодаешь — даже полезно, а то у тебя давление от веса. Всё, целую!
Нина Петровна положила трубку.
В квартире стояла тишина. Только часы на стене отсчитывали секунды: тик-так, тик-так.
Она встала, подошла к шкафу, достала жестяную коробку. Пересчитала купюры — пачка к пачке, аккуратно перетянутые резинками. Пальцы не дрожали.
Дрожало что-то внутри. Тонкая ниточка, которая все эти годы связывала её с надеждой, что она кому-то по-настоящему нужна.
— Что ж, — сказала Нина Петровна своему отражению в тёмном окне. — Полезно для фигуры, говорите? Займёмся фигурой.
Следующая неделя прошла в непривычных хлопотах.
Нина Петровна чувствовала себя разведчицей. Дети звонили пару раз — коротко, для галочки: «Ну как ты? Держишься? Молодец. Мы тут замотались, не приедем». Она отвечала односложно: «Нормально. Справляюсь».
Ни разу не спросили, ела ли она сегодня.
Наступило Прощёное воскресенье — день, когда принято просить прощения и отпускать обиды.
Нина Петровна решила, что лучшего дня не придумаешь.
Позвонила детям рано утром.
— Приезжайте сегодня, — сказала твёрдым голосом, не допускающим возражений. — Разговор серьёзный. Про наследство.
Слово «наследство» сработало безотказно.
Через два часа оба стояли на пороге. Костик приехал с женой — хотя Ира обычно визиты к свекрови игнорировала. Леночка притащила своего Вадика.
Они топтались в прихожей, ожидая привычной картины: мать в застиранном халате, запах валерьянки и бесконечные жалобы.
Дверь открыла другая женщина.
Нина Петровна стояла в новой норковой шубе. Мех отливал глубоким, почти чёрным блеском под светом лампы. На ногах — кожаные сапоги на устойчивом каблуке. Волосы уложены, лицо — со свежим, аккуратным макияжем. И главное — выражение лица. Спокойное. Пугающе спокойное.
— Мама?.. — Леночка выронила пакет с дешёвым печеньем, которое они захватили к чаю. — Это… чья шуба?
— Моя, — улыбнулась Нина Петровна и провела ладонью по рукаву. — Нравится? Норка. Говорят, на всю жизнь хватит.
Костик стоял с открытым ртом.
— Откуда?! — выдохнул он. — Ты же говорила — кошелёк украли! Есть нечего! Ты просила пять тысяч!
— Просила, — кивнула Нина Петровна. — И вы не дали.
Она прошла в комнату, постукивая каблуками по старому паркету. Семья потянулась следом, как заворожённая.
На столе не было ни чая, ни угощений. Только два ярких буклета и авиабилет.
— Садитесь, — предложила Нина Петровна, не снимая шубы. В ней было тепло. Впервые за много лет ей было тепло — не снаружи, а где-то глубоко внутри.
Дети опустились на диван. Ира жадно разглядывала шубу, явно прикидывая стоимость.
— Мам, что происходит? — нервно спросила Лена. — Ты кредит взяла? Учти, мы платить не станем!
— Никаких кредитов.
Нина Петровна взяла со стола билет.
— Завтра улетаю. Кисловодск. Санаторий, номер люкс. Три недели. Полный пансион, процедуры, массажи, бассейн.
— Кисловодск? Люкс? — Костик задохнулся. — Мам, ты в своём уме? Это же огромные деньги! Откуда?
— Оттуда, сынок. Из той самой коробки, про которую вы всегда спрашивали: «Мам, а на похороны-то отложила?»
В комнате повисла тишина. Тяжёлая, звенящая. В этой тишине почти слышно было, как рушатся чьи-то планы на бесплатный ремонт и новую машину.
— Так у тебя были деньги? — медленно, с нехорошей интонацией произнесла Леночка. — Ты нам врала? Притворялась нищей, давила на жалость, клянчила копейки — а сама сидела на деньгах?
— Я не притворялась, — жёстко ответила Нина Петровна. — Я жила скромно. Экономила на всём, носила старьё, отказывала себе в элементарном — чтобы вам хоть что-то осталось. А когда сказала, что мне есть нечего, вы что ответили? «Поголодай, для фигуры полезно». «Сходи в соцзащиту за пайком».
Она обвела их взглядом. У сына на лице проступил стыд, перемешанный с досадой. У дочери — только злость.
— Я хотела узнать одну простую вещь, — продолжила Нина Петровна. — Дадите ли вы родной матери денег на хлеб, если беда случится по-настоящему. Не на шубу, не на курорт. На хлеб. Пять тысяч рублей. Вот и узнала цену.
— Мам, ты передёргиваешь! — воскликнул Костик. — Мы же объяснили — ситуация сложная! Если бы мы знали, что деньги есть…
— В том-то и дело! — перебила его мать. — Если бы знали — давно бы выпросили. На ипотеку, на ремонт, на отпуск. А так — мать пусть голодает, не велика потеря.
— И что теперь? — спросила Ира, скрестив руки на груди. — Спустишь всё на тряпки и курорты? А потом на что жить будешь? Опять к нам придёшь?
Нина Петровна рассмеялась — легко, свободно, как давно уже не смеялась.
— Нет, Ирочка. Теперь я буду тратить только на себя. Вкусно есть, хорошо отдыхать. А когда накопления закончатся — продам квартиру. Куплю домик в деревне, остальное положу под проценты. Мне хватит.
— Квартиру?! — хором вскрикнули дети.
Это был удар ниже пояса. Трёхкомнатная в хорошем районе — их главный ожидаемый приз — уплывала на глазах.
— Квартиру, — подтвердила Нина Петровна. — Моя собственность. Что хочу, то и делаю. Вы же самостоятельные. Ипотеки, ремонты. Справитесь.
Леночка вскочила, лицо пошло пятнами.
— Ты… ты эгоистка! Мы к тебе со всей душой, а ты нас наследства лишаешь! Это подло!
— Подло — родной матери в куске хлеба отказать, — спокойно ответила Нина Петровна. — А своим распоряжаться — это моё право.
— Пошли отсюда! — Лена дёрнула мужа за рукав. — Моей ноги здесь больше не будет! Пусть сидит в своей шубе!
Они вывалились в прихожую, загремели обувью. Костик задержался на пороге, посмотрел на мать. В глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление — но тут же погасло.
— Зря ты так, мам. Мы ведь семья.
— Была семья, Костя. Пока я для вас старалась. А теперь — каждый сам за себя.
Дверь хлопнула.
Нина Петровна подошла к окну. Внизу, у подъезда, дети размахивали руками, садясь по машинам. Наверняка решали, кто виноват, что мать «взбунтовалась».
Она поправила воротник шубы.
Ей было легко. Впервые за много лет с плеч упал груз — обязанность быть удобной, экономной, безотказной.
Взяла со стола билет. Завтра самолёт. Новая жизнь.
— Бог простит, — сказала она пустой квартире. — И я себя прощаю.
Достала из холодильника баночку красной икры, купленную утром, открыла и зачерпнула ложкой. Без хлеба. Просто так.
Потому что наконец-то могла себе это позволить.