Чашка с трещинкой. Валентина Сергеевна держала её в руках и не могла пошевелиться. Гостья всё ещё листала что-то в телефоне, не замечая, что хозяйка побелела.
Эту чашку она принесла в роддом двадцать семь лет назад — свою, из дома, потому что казённые были щербатые и противные. А потом одна девчонка швырнула её об стену, когда Валентина пыталась уговорить не отказываться от ребёнка.
Девчонку звали Ира. Ирина Копылова.
Сейчас она сидела в трёх метрах от Валентины, только теперь её звали Инна Павловна, и она приехала знакомиться как мать невесты.
А началось всё вчера, с телефонного звонка.
— Мам, ты только не волнуйся, — говорил Лёшка. — Приедем вместе с Катей и её мамой. Познакомитесь наконец.
— А что за срочность такая? — насторожилась тогда Валентина Сергеевна.
— Мы заявление подали. В апреле свадьба.
Она чуть телефон не выронила. Какая свадьба, когда она эту Катю видела ровно два раза, да и то мельком? Лёшка привозил её на день рождения в прошлом году, потом на Новый год заскочили на полчаса — и всё. Девушка вроде ничего, симпатичная, но молчаливая. А про её семью вообще ничего толком не известно.
— Катина мама очень хочет познакомиться, — добавил сын. — Она женщина серьёзная, деловая. Ты не переживай, всё будет нормально.
Серьёзная и деловая. Валентина Сергеевна эти слова запомнила и теперь не могла понять — радоваться ей или готовиться к худшему.
Квартира у неё была самая обычная — двушка в хрущёвке на окраине Калуги. Ремонт делали лет десять назад, да и то своими силами. Обои кое-где отклеились, линолеум на кухне протёрся, но зато чисто и уютно. На полках фотографии Лёшки от младенчества до армии, фикус в углу, который она двадцать лет выращивает, вязаные салфетки на телевизоре.
Валентина Сергеевна всю жизнь проработала в системе здравоохранения. Сначала медсестрой в роддоме, потом нянечкой в детском доме, последние годы перед пенсией — в социальной службе. Денег никогда много не было, но и жаловаться особо не на что. Лёшку одна подняла — муж ушёл, когда сыну было три года, и с тех пор не объявлялся.
Сейчас ей пятьдесят восемь, пенсия маленькая, но огород на даче спасает. Лёшка помогает, когда может. Он в Москве работает программистом, получает неплохо по калужским меркам. Тридцать два года, а она до сих пор не может привыкнуть к мысли, что он взрослый мужчина с собственными планами.
Про Катину семью сын рассказывал скупо. Отец умер давно, мать всю жизнь в бизнесе — сеть салонов красоты в Москве, живут в Митино, квартира большая. Катя работает у матери администратором.
— А чего мать твоей Кати сюда едет? — не понимала Валентина Сергеевна. — Могли бы в Москве встретиться.
— Она сама захотела, — ответил Лёшка. — Говорит, хочет посмотреть, как мы живём.
Валентина Сергеевна тогда усмехнулась. Посмотреть. Ну-ну.
Они приехали к двум часам дня восьмого марта. Лёшка первый вошёл, чмокнул мать в щёку, за ним Катя с букетом тюльпанов. А потом в дверях появилась она.
Высокая женщина лет сорока семи в бежевом пальто, которое стоило, наверное, как вся мебель в этой квартире. Волосы уложены, маникюр, каблуки. В руках коробка с тортом из дорогой кондитерской.
— Инна Павловна, — представилась она, протягивая руку. — Очень приятно наконец познакомиться.
Валентина Сергеевна пожала её ладонь и отметила про себя, что рукопожатие было каким-то отстранённым.
— Проходите, проходите, — засуетилась хозяйка. — Я стол накрыла, сейчас чай поставлю.
Инна Павловна прошла в комнату и огляделась с таким выражением лица, будто попала в музей советского быта. Брови её чуть приподнялись при виде серванта с хрустальными рюмками и ковра на стене.
— Уютненько, — произнесла она таким тоном, что сразу стало понятно: ей здесь категорически не уютно.
Катя покраснела и дёрнула мать за рукав. Лёшка сделал вид, что ничего не заметил.
За столом разговор не клеился. Инна Павловна расспрашивала про свадьбу, про планы молодых, про то, где они собираются жить после росписи. Лёшка отвечал сдержанно, Катя молчала и ковыряла вилкой салат.
— Алексей говорил, что вы работали в медицине, — обратилась гостья к Валентине Сергеевне. — Врач?
— Нет, медсестрой начинала. Потом в детском доме работала, последние годы — в соцзащите.
— В детском доме... — повторила Инна Павловна, и что-то в её голосе изменилось. — Это, наверное, тяжело психологически?
— По-разному бывало. Дети есть дети, им любовь нужна, а не жалость.
— Ну да, ну да.
Инна Павловна отпила чай и едва заметно поморщилась. Потом огляделась и остановила взгляд на фотографиях.
— А это Алексей в детстве? Какой худенький был.
— Болел много. Садик пропускал постоянно.
— Понятно. А школу где заканчивал?
— Здесь, в Калуге. Двенадцатая.
— Хорошая школа?
— Обычная.
Инна Павловна кивнула с таким видом, будто записала что-то в невидимый блокнот. Минус балл за обычную школу.
Валентина Сергеевна смотрела на неё и никак не могла отделаться от ощущения, что где-то они уже встречались. Эти глаза — серо-зелёные, чуть навыкате. Родинка над верхней губой. Голос с командными интонациями.
— А вы родом откуда, Инна Павловна? — спросила она как бы между делом.
— Из Москвы.
— И родители москвичи?
— Отец военный был, мы много где жили. А что?
— Да просто интересно.
Инна Павловна напряглась. Это было почти незаметно, но Валентина Сергеевна за годы работы с людьми научилась читать такие вещи. Секундная заминка, едва уловимое движение плеч.
После чая Катя с Лёшкой вышли на балкон, и женщины остались одни. Инна Павловна достала телефон и стала листать что-то, давая понять, что светская беседа окончена.
Валентина Сергеевна начала убирать со стола. Взяла чашку, из которой пила гостья, и замерла.
На чашке была трещинка. Старая, еле заметная.
Эту чашку она склеила двадцать семь лет назад и с тех пор хранила. Не знала зачем. Может, чтобы помнить.
Роддом. Октябрь девяносто седьмого. Валентина Сергеевна тогда работала в отделении патологии беременных, брала ночные смены ради доплат. Была одна девчонка, студентка. Лежала неделю на сохранении, родила мальчика и отказалась от него прямо в родзале.
Валентина Сергеевна помнила её. Помнила, потому что та была не из бедных, не пьющая, не наркоманка. Обычная московская девица в дорогих серёжках, которая плакала в подушку по ночам, но от ребёнка всё равно отказалась. Говорила, что замуж выходит, что жених не знает про беременность, что ребёнок всё испортит.
Её звали не Инна. Её звали Ира. Ирина Копылова.
Валентина Сергеевна медленно опустилась на стул, потому что ноги вдруг стали ватными.
— Вам нехорошо? — Инна Павловна наконец оторвалась от телефона.
— Нет, всё нормально. Давление иногда.
— В вашем возрасте это обычное дело, — снисходительно заметила гостья. — Надо следить за здоровьем.
Валентина Сергеевна молчала. Она смотрела на эту женщину и видела её двадцатилетней. Другая причёска, другой цвет волос, другая фигура. Но глаза те же. И родинка.
— Вы из Калуги родом? — спросила вдруг Инна Павловна.
— Да.
— И в роддоме здесь работали?
— Да, во втором, на Комарова.
Инна Павловна не вздрогнула, не побледнела, вообще никак не отреагировала. Но её пальцы чуть крепче сжали телефон.
— Хорошая больница, наверное.
— Обычная. Я там десять лет отработала, с девяносто первого по две тысячи первый.
Молчание.
Катя с Лёшкой вернулись с балкона, и атмосфера немного разрядилась. Они стали обсуждать свадьбу — где будет банкет, кого приглашать. Валентина Сергеевна кивала, отвечала на вопросы, но думала совсем о другом.
Она думала о мальчике, которого та девчонка оставила. Его назвали Владик — она сама выбирала имя. В детский дом он попал через месяц, Валентина Сергеевна потом узнавала через знакомых.
— Мам, покажи Инне Павловне альбом, — предложил вдруг Лёшка. — Там мои детские фотки, пусть посмотрит.
Валентина Сергеевна достала из серванта толстый альбом в бархатной обложке.
Инна Павловна листала страницы с вежливым интересом. Хвалила фотографии, комментировала, какой Алексей был славный в школьной форме. А потом остановилась.
На одной из страниц между снимками лежала старая чёрно-белая карточка. Валентина Сергеевна и сама забыла, что она там.
На карточке была она — молодая, в белом халате, с крошечным свёртком на руках. Подпись на обороте: «Роддом № 2, октябрь 1997».
— Это кто? — спросила Инна Павловна, и голос её дрогнул.
— Я с отказничком. Одна мамочка оставила, вот я его и держала, пока в детдом не забрали.
Инна Павловна захлопнула альбом. Движение было резким, почти судорожным.
— Катя, нам пора, — сказала она, поднимаясь.
— Мам, ты чего? Мы только приехали.
— У меня голова разболелась. Поехали.
Лёшка посмотрел на мать вопросительно. Валентина Сергеевна едва заметно покачала головой — не сейчас.
— Мам, что это было? — спросил он, когда дверь закрылась.
— Не знаю, сынок. Может, и правда голова.
Инна Павловна позвонила вечером.
— Нам надо поговорить. Завтра утром приеду одна.
— Завтра девятое марта, выходной.
— Я помню. К девяти буду.
Валентина Сергеевна всю ночь не спала. Перебирала в памяти тот октябрь. Она помнила ту девчонку хорошо, потому что та была особенная. Не плакала, не устраивала истерик, а холодно сказала: «Я от него отказываюсь» — и подписала бумаги. Как контракт расторгала, а не от родного ребёнка отворачивалась.
Валентина Сергеевна тогда пыталась её отговорить. Объясняла, что можно передумать, что есть время. Но та смотрела сквозь неё и повторяла: «Мне надо замуж, а он всё испортит».
Тогда Валентина принесла ей чаю в своей чашке — думала, поговорят по-человечески. А та швырнула чашку об стену и крикнула: «Не лезьте не в своё дело!»
Мальчик родился здоровым, три двести, крепенький. Лежал в кювезе и таращился на мир круглыми глазками, не понимая, что его уже предали.
Инна Павловна приехала ровно в девять. Без каблуков, без дорогого пальто — в простых джинсах и куртке. Лицо бледное, под глазами тени.
— Проходите. Чай будете?
— Нет. Давайте сразу к делу.
Они сели друг напротив друга.
— Вы меня узнали, — сказала Инна Павловна. — Я поняла вчера.
— Узнала.
— И что собираетесь делать?
Валентина Сергеевна пожала плечами.
— А что я должна делать?
— Не притворяйтесь. Вы можете рассказать моей дочери. Или вашему сыну.
— Зачем?
Инна Павловна смотрела с недоверием.
— То есть вы не собираетесь?
— Я двадцать семь лет молчала. С чего мне сейчас рот открывать?
Напряжение в её плечах немного спало, но взгляд остался настороженным.
— Тогда чего вы хотите?
— Ничего.
— Так не бывает.
Валентина Сергеевна встала, подошла к серванту и достала ту самую чашку.
— Помните?
Инна Павловна посмотрела и нахмурилась.
— Нет.
— А я помню. Вы тогда её об стену швырнули, когда я пыталась вас уговорить остаться с ребёнком.
Молчание.
— Я её склеила и домой забрала. Не знаю зачем. Может, чтобы помнить, что бывают такие матери.
— Вы меня осуждаете?
— Осуждаю? — Валентина Сергеевна горько усмехнулась. — Мне не до осуждения было. Я вашего сына месяц на руках носила, пока документы оформляли. Ночами не спала, сцеженным молоком докармливала, потому что смесей нормальных тогда не было.
— Вы его помните?
— Владика? Конечно. Я всех помню, но его — особенно. Он такой тихий был, почти не плакал. Как будто уже понимал что-то.
Инна Павловна отвернулась.
— Он умер, — сказала глухо. — Через год. Воспаление лёгких. Я узнала случайно, через много лет — искала информацию, когда совесть совсем замучила.
Валентина Сергеевна опустилась на стул. Этого она не знала.
— Мне жаль.
— Не надо. Я виновата, я знаю.
Они сидели молча. За стеной у соседей работал телевизор — ведущий поздравлял женщин с прошедшим праздником.
— Вы действительно никому не расскажете? — спросила наконец Инна Павловна.
— А смысл? Вашего сына нет, Катя ничего не знает. Зачем ворошить?
— Тогда почему вчера показали мне фотографию?
— Я не показывала. Она там лежит много лет, я забыла про неё.
Инна Павловна достала из сумочки конверт.
— Здесь деньги. Возьмите. Не как взятку — просто за то, что вы тогда для него сделали.
Валентина Сергеевна покачала головой.
— Уберите. Я не торгую ни совестью, ни памятью.
— Но я хочу отблагодарить.
— Тогда будьте Кате нормальной матерью. Она у вас хорошая девочка.
Инна Павловна вздрогнула.
— О чём вы?
— Я вчера видела, как вы на эту квартиру смотрели. Как на хлев. И на меня так же. Думаете, ваша дочь заслуживает лучшего, чем сын нянечки из детдома?
— Я этого не говорила.
— И не надо, по глазам видно. Вы приехали не знакомиться, а оценивать. И оценка ваша понятна — на двойку с минусом мы тянем.
Инна Павловна открыла рот, но Валентина Сергеевна не дала ей сказать:
— Я тридцать лет детей растила, своих и чужих. Я знаю, когда человек любовью делится, а когда самоутверждается. Вы приехали показать, какая вы успешная и какие мы тут бедные. Только незадача вышла — бедная-то вас узнала.
— Это шантаж?
— Нет. Это правда. Примите и живите дальше.
Инна Павловна долго молчала. Сидела, сцепив руки на коленях, потом заговорила — и голос был совсем другой, не властный, а потерянный:
— Мне было двадцать. Я училась, встречалась с парнем из обеспеченной семьи. Его родители меня не принимали. А когда забеременела, его мать сказала: или никакого ребёнка, или никакой свадьбы.
— И вы выбрали свадьбу.
— Да. Только избавляться было поздно, срок большой. Меня отправили рожать подальше от Москвы. Сюда, в Калугу.
— А потом?
— Потом вышла замуж, родила Катю, жила как все. Муж умер в две тысячи пятом, я осталась одна с дочкой. Пришлось крутиться, бизнес строить. Всё это время пыталась забыть тот октябрь. Почти получилось.
— Ну и забывайте дальше, — сказала Валентина Сергеевна. — Только детей наших не трогайте.
— Это ультиматум?
— Нет. Я говорю как есть. Мой сын любит вашу дочь. Она его любит. Если попытаетесь их разлучить — расскажу Кате правду. Не чтобы навредить, а чтобы она понимала, с кем живёт.
— Это жестоко.
— Это честно. Вы всю жизнь прятались от прошлого, сменили фамилию, построили карьеру. Думали, можно начать с чистого листа. Только чистых листов не бывает — на всех есть следы.
В дверь позвонили.
Валентина Сергеевна открыла и увидела Лёшку с Катей.
— Мам, а почему Инна Павловна здесь? — удивился сын. — Думали, она в Москве.
— Заехала поздравить с праздником, — ответила она. — Проходите.
Катя подошла к матери.
— Ты плакала?
— С чего взяла?
— Глаза красные.
Инна Павловна встала, одёрнула куртку.
— Ничего не случилось. Мы с Валентиной Сергеевной разговорились, я расчувствовалась немного.
Катя недоверчиво хмыкнула, но расспрашивать не стала.
— Мам, ты дрожишь, — сказала она. — А ты же всегда такая железная.
Инна Павловна не ответила.
За столом атмосфера была уже совсем другой. Инна Павловна больше не смотрела на квартиру свысока. Даже похвалила салат и попросила рецепт.
Когда заговорили о свадьбе, она молча достала блокнот и записала всё, что нужно. Ни слова про брачный контракт. Ни намёка на «неровню».
Лёшка поглядывал на мать с удивлением. Катя тоже явно не понимала, что произошло между двумя женщинами.
— Инна Павловна, останетесь на ужин? — предложила Валентина Сергеевна.
— Нет, спасибо. Мне пора.
Она поднялась, застегнула куртку, потом повернулась к хозяйке:
— Можно вас на минуту?
Вышли в коридор.
— Я хотела спросить, — Инна Павловна говорила тихо. — Вы сказали, что выхаживали его месяц. Он был спокойный?
— Да. Тихий, почти не плакал.
— Это хорошо. — Она помолчала. — Хорошо, что хоть кто-то был рядом.
— Я была.
Инна Павловна кивнула и вышла.
Вечером, когда дети уехали, Валентина Сергеевна сидела на кухне.
На столе стояла чашка с трещинкой.
Она долго смотрела на неё. Потом взяла — и выбросила.
Двадцать семь лет хранила. Хватит.
Телефон пискнул. Сообщение с незнакомого номера:
«Спасибо. За всё. И простите, если сможете».
Валентина Сергеевна прочитала и удалила.
Отвечать было нечего.