Предыдущая часть:
На следующий день, около полудня, когда основная часть персонала разошлась на обед, Надежда Борисовна с замирающим сердцем подошла к знакомому входу в больничный корпус. У дверей, как и предполагалось, сидел пожилой вахтёр Михаил Семёнович, читавший газету.
— Надежда Борисовна? — удивился он, поднимая глаза. — Вы что тут? Вроде как уже не работаете у нас.
— Да вот, Миша, беда моя с памятью, — она постаралась улыбнуться максимально естественно. — В спешке в день увольнения забыла в шкафчике в подвале свою любимую кружку, подарок сына. Душа болит. Можно я на минутку схожу, заберу? Никуда больше не зайду, честное слово.
Вахтёр замялся, почесал затылок.
— Ну, вообще-то, не положено, вы же теперь не сотрудник… Ох, ладно уж, раз на одну минуточку, — сдался он под её честным взглядом. — Только, чур, быстренько, а то если начальство увидит, мне попадет.
— Спасибо, родной! — кивнула Надежда Борисовна и почти побежала вглубь здания.
Сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук эхом разносится по пустым коридорам. Она спустилась по узкой бетонной лестнице в подвал. Дверь в архивное помещение, к её счастью, была приоткрыта — днём там обычно убиралась техничка. Воздух здесь был спёртым и густо пропитанным тем самым знакомым, въедливым запахом формалина, смешанным с пылью. Надежда Борисовна, прикрыв за собой дверь, быстро начала искать. Стеллажи были забиты папками, аккуратно подписанными по годам. Наконец, дрожащими от волнения руками, она извлекла нужную — дело за три года назад, «Степанов Г.Л.». Развязав тесёмки, она достала телефон и начала торопливо фотографировать каждый документ: журнал регистрации поступления тела, предварительный акт вскрытия, заключение патологоанатома.
И тут её взгляд зацепился за несоответствие. Предварительный акт был подписан Фёдором Павловичем Морозовым. Его подпись была мелкой, угловатой и какой-то дрожащей. А вот официальное, итоговое заключение о причине смерти, которое шло отдельным бланком, было подписано… Аркадием Владимировичем Смирновым, как главным врачом. Это было грубейшим нарушением: главврач мог лишь завизировать документ, но не подписывать его как ответственный исполнитель. Надежда Борисовна прищурилась, вглядываясь в снимок на экране. В самом заключении стоял диагноз «инфаркт миокарда». Но в акте Морозова, в графе «Примечания», мелким, почти медицинским почерком было написано: «Патологических изменений, характерных для острого инфаркта миокарда, не выявлено. Рекомендовано проведение расширенной токсикологической экспертизы». Однако никаких результатов токсикологии в деле не было. Вместо них лежало заключение Смирнова, своей единственной подписью раз и навсегда закрывавшее вопрос.
Руки у Надежды Борисовны задрожали уже не от страха, а от возбуждения. Она сделала ещё несколько чётких снимков, проверила, все ли записи читаются, и уже собиралась убирать папку на место, когда в коридоре за дверью чётко раздались шаги на высоких каблуках и раздражённый голос Аллы.
— Кто разрешил оставлять архив открытым? Сколько раз можно повторять — дверь должна быть на замке!
В панике Надежда Борисовна сунула папку на полку, схватила первую попавшуюся под руку швабру, прислонённую в углу, и буквально выскользнула из архива в тот самый миг, когда Алла с техничкой заходила в соседнее подсобное помещение.
— Всё, Михаил Семёнович, нашла! Спасибо вам огромное! — крикнула она вахтёру, промчавшись мимо него к выходу, не оглядываясь.
Только оказавшись на улице, на холодном ноябрьском ветру, она позволила себе остановиться и прислониться к стене, чтобы перевести дух. В кармане пальто нестерпимо жёг телефон — крошечное устройство, хранящее теперь не фотографии внуков, а доказательства преступления.
Вечером того же дня они снова встретились с Владиславом Геннадьевичем в их тихом углу библиотеки. Он долго и молча изучал снимки на экране планшета, увеличивая подписи, сравнивая даты и формулировки.
— Надежда Борисовна, — наконец произнёс он, и в его голосе звучало глубочайшее удовлетворение. — Это не просто зацепка. Это прямое указание на фальсификацию. Морозов чётко указал на отсутствие признаков инфаркта и рекомендовал токсикологию. Смирнов же проигнорировал это и своим заключением похоронил расследование. Теперь нам нужно замкнуть цепь. Во-первых, найти самого Морозова и выяснить, почему он подписал этот акт и молчал три года. Во-вторых, выйти на вдову Степанова. Если она согласится дать показания и официально потребовать эксгумации тела для новой экспертизы.
— Эксгумации? — с неподдельным ужасом прошептала Надежда Борисовна, для которой потревожить покой умершего было святотатством.
— Это единственный неопровержимый способ доказать отравление, если оно было, — твёрдо, почти жёстко сказал Владислав Геннадьевич. — Я понимаю, насколько это тяжело звучит. Но мы с вами ведь боремся не за абстрактные принципы, а за самую что ни на есть реальную справедливость, верно?
В последующие дни Владислав Геннадьевич, используя все свои старые связи и навыки, начал активный поиск. Патологоанатома Морозова он разыскал достаточно быстро: тот жил на скромной пенсии в маленькой «хрущёвке» на самой окраине города. Когда они с Надеждой Борисовной пришли к нему, старик открыл дверь на цепочке и с нескрываемой опаской разглядывал незнакомцев.
— Вам чего? — хрипло спросил он.
— Фёдор Павлович, мы к вам по очень важному и щекотливому делу, — спокойно начал Владислав Геннадьевич. — По делу Глеба Степанова. Три года назад.
Лицо Морозова стало абсолютно белым. Он быстро втянул их в тесную прихожую, оглядываясь на лестничную площадку.
— Откуда вы знаете? Кто вы такие? — зашипел он.
— Мы те, кто хочет исправить старую несправедливость, — тихо, но внятно сказала Надежда Борисовна. — Фёдор Павлович, я тогда в морге работала. Я видела, как вы вышли после того вскрытия. Вы были не просто уставшим. Вы были напуганы до смерти. Что же на самом деле произошло?
Старый врач, казалось, съёжился на глазах. Он молча провёл их в крохотную кухню, опустился на стул и закрыл лицо руками.
— Смирнов… — прошептал он наконец. — Он пришёл ко мне сразу после вскрытия. Сказал, что заключение должно быть однозначным — инфаркт. Я начал возражать, говорил про странные признаки, про необходимость токсикологии… А он посмотрел на меня такими ледяными глазами и сказал: «Фёдор Павлович, ваша дочь ведь завтра ложится к нам на плановую операцию по поводу жёлчного пузыря? Хорошая клиника, хороший хирург. Было бы жаль, если бы что-то пошло… не так». Я всё понял. Я подписал всё, что он велел. А через месяц сам ушёл на пенсию, не мог больше… не мог.
Владислав Геннадьевич и Надежда Борисовна переглянулись. Картина складывалась чудовищная.
— Фёдор Павлович, — осторожно начал Владислав Геннадьевич. — Вы готовы сейчас дать официальные показания? Записать их на видео, подписать? Вас уже ничего не связывает с больницей, ваша дочь, надеюсь, давно здорова и далеко.
Старик долго сидел, не двигаясь, глядя в одну точку на занавеске. Потом медленно поднял голову, и в его мутных глазах появилось неожиданное решение.
— Готов. Дочь моя выздоровела, слава Богу, и живёт теперь в Питере. А этот камень у меня на душе… он три года не даёт спокойно дышать. Расскажу всё. Как было.
На следующий день, уже втроём, они отправились к вдове Степанова, Зинаиде Львовне. Женщина жила в большом, но каком-то безжизненном доме в престижном районе. Встретила она их насторожённо, почти враждебно. Но когда Владислав Геннадьевич чётко изложил суть их визита, показал на планшете фотографии документов с подписями, а Фёдор Павлович, запинаясь, подтвердил факт давления и фальсификации, лицо Зинаиды Львовны преобразилось. По нему пробежала судорога давно сдерживаемой боли и гнева.
— Я знала! — вырвалось у неё, и голос сорвался на крик. — Я всегда знала, что Глеба убрали! Этот подлец Громов, его бывший партнёр, хотел заполучить весь бизнес! Они разругались в пух и прах за неделю до смерти мужа, а потом Глеб вдруг «скончался от сердца». Я требовала настоящего расследования, но мне везде твердили: «Инфаркт, что тут расследовать». Когда я попыталась через суд добиться повторной экспертизы, мне отказали, сказали, что для эксгумации нет оснований, раз первоначальное заключение не оспорено.
— А почему не кремировали? — задал логичный вопрос Владислав Геннадьевич.
— Глеб был человеком глубоко верующим, — тихо, с дрожью в голосе ответила Зинаида Львовна. — Он завещал похоронить себя только в земле, по христианскому обычаю. Громов, кстати, названивал мне потом, предлагал большие деньги «на благотворительность», если я соглашусь на кремацию — мол, и современнее, и места меньше занимает. Но я не могла предать его волю. Отказала.
— Громов, — повторил Владислав Геннадьевич, обмениваясь многозначительным взглядом с Надеждой Борисовной. — А Смирнов с ним знакомы?
— Ещё как! — Зинаида Львовна энергично кивнула и вытащила из буфета толстый фотоальбом. — Вот, смотрите, это фото с юбилея нашей фирмы, за полгода до трагедии. Видите? Громов и Смирнов стоят рядышком, обнявшись, как старые друзья. Они, по-моему, ещё со времён института общались.
Пазл окончательно сложился. Картина была ясна и ужасна: Громов, желая избавиться от партнёра, подкупил старого друга Смирнова. Тот, используя служебное положение, организовал фальсификацию заключения о смерти, устранив несговорчивого патологоанатома шантажом.
— Зинаида Львовна, — Владислав Геннадьевич наклонился к ней. — Вы готовы сейчас подать официальное заявление в прокуратуру с требованием возобновления уголовного дела и проведения эксгумации для новой, независимой экспертизы?
Женщина не колеблясь ни секунды.
— Готова. Я три года ждала этого момента. Пусть ответят все, кто причастен к смерти моего мужа.
**Часть 2: Возмездие**
Прокуратура, получив развёрнутое заявление и приложенные к нему неопровержимые доказательства, взяла дело в приоритетную работу, назначив немедленную служебную проверку во всей больничной администрации. Уже через неделю, на рассвете, на старом городском кладбище в присутствии понятых и следователя прошла эксгумация останков Глеба Львовича Степанова. Токсикологическая экспертиза, проведённая в независимой лаборатории, дала однозначный и шокирующий результат: в тканях было обнаружено критически высокое содержание талия — редкого и чрезвычайно токсичного тяжёлого металла, вызывающего симптомы, практически неотличимые от обширного инфаркта миокарда.
Следствие, получив такой весомый козырь, развернулось с неожиданной даже для Владислава Геннадьевича стремительностью. А тем временем в стенах больницы никто ещё ни о чём не подозревал. Алла Ильинична окончательно обосновалась в кабинете заведующей, затеяв там дорогой ремонт с дизайнерским ремонтом, и с гордостью развесила на стене свои дипломы, в том числе и те, что были получены сомнительным путём. Она расхаживала по коридорам с видом полновластной хозяйки, уверенная в своём положении и будущем. Смирнов навещал её почти каждый день, и они за закрытыми дверями в его новеньких кожаных креслах пили ароматный кофе, строя грандиозные планы.
— Скоро у меня будет совсем другая жизнь, — мечтательно говорила Алла своей подруге по телефону, развалившись в кресле. — Аркадий уже присмотрел помещение для частной клиники, элитной, для особых клиентов. Он обещал полностью взять на себя финансирование и связи. А эту дырявую, пахнущую формалином развалюху можно будет с чистой совестью забыть, как страшный сон. Знаешь, я даже думала сначала туда Надежду Борисовну позвать уборщицей, чтоб полы мыла на память, но потом передумала. Нечего старых, отживших своё развалюх жалеть, они только настроение портят.
Продолжение :