Предыдущая часть:
Надежда Борисовна собиралась отмахнуться, сделать вид, что всё в порядке, и уйти, но вдруг почувствовала, как внутри что-то обрывается. Она медленно опустилась на скамейку рядом с ним и, к собственному удивлению, начала рассказывать. Всё подряд: про Аллу, про двадцать три года работы, про предательство, про безуспешные поиски новой работы и последние жалкие рубли в кошельке. Слова лились сами собой, освобождая от давящего груза, и с каждым сказанным предложением становилось чуть легче дышать. Владислав Геннадьевич слушал молча, не перебивая, лишь изредка кивая.
Когда она наконец замолчала, он задумчиво посмотрел на освещённое окно больницы.
— Значит, Алла Соколова теперь там заправляет, — пробормотал он больше для себя. — Интересно, а главного врача как зовут, не помните?
— Смирнов, — ответила Надежда Борисовна. — Аркадий Владимирович Смирнов.
Владислав Геннадьевич резко хмыкнул и с силой покачал головой.
— Смирнов… Не думал, не гадал, что наше с ним пересечение дорог может повториться таким причудливым образом.
— Вы его знаете? — удивилась Надежда Борисовна.
— Ещё как знаю, — в голосе мужчины прозвучала сдержанная, но острая горечь. — Мы с ним на одном курсе учились. Я тоже врачом был, хирургом. Четырнадцать лет отработал в областной больнице, а потом… — он замолчал, сжав кулаки так, что костяшки побелели. — А потом Аркадию Владимировичу понадобилась моя должность. Он только из ординатуры вышел, амбиций — выше крыши. Подбросил мне в кабинет ампулу морфия, написал анонимный донос. Меня лишили лицензии за хранение наркотиков. Ничего доказать не смог — его слово против моего. Жена не выдержала позора, ушла. Дочь от меня отвернулась. Я запил, потерял квартиру. Вот уже восемь лет как существую на улице.
Он умолк и провёл ладонью по лицу, словно стирая с него невидимую грязь воспоминаний.
Надежда Борисовна смотрела на него, не в силах скрыть потрясения.
— Боже мой… И как вы всё это время живёте?
— Да как придётся, — Владислав Геннадьевич развёл руками. — Перебиваюсь. Иногда людям помогаю — консультации по медицинским или даже юридическим вопросам даю. Я в своё время, кроме основного образования, ещё и юридический факультет заочно окончил. Думал, для частной практики пригодится. Вот и пригодилось, только совсем не так, как мечтал. А себе тогда помочь не сумел. Смалодушничал, позволил всему рухнуть.
Надежда Борисовна вдруг ощутила внутри не знакомую жалость, а нечто иное — острое чувство солидарности и неожиданную, слабую искру надежды.
— Владислав Геннадьевич, — медленно, взвешивая каждое слово, начала она, — а вы… вы не могли бы сейчас помочь мне разобраться со всей этой историей с Аллой?
Он внимательно, оценивающе посмотрел на неё, и этот взгляд, полный житейской усталости и профессионального интереса, казалось, взвешивал не только её слова, но и твёрдость её намерений, скрытую силу духа, готовую к борьбе.
— Помочь можно всегда, Надежда Борисовна, в этом-то и состоит моя нынешняя работа, — начал он неторопливо, складывая пальцы домиком. — Но давайте сразу определимся с самым важным. А насколько вы лично готовы бороться, если решимся на это? Потому что это будет не быстрая прогулка в парке, а долгая, изматывающая и, скорее всего, очень грязная работа. Аркадий Владимирович Смирнов – персона в городе более чем влиятельная, у него прекрасные связи, серьёзные деньги и давно отлаженный механизм, чтобы вовремя заткнуть рот любому неудобному вопросу или человеку.
— Я готова на всё, что потребуется, — ответила Надежда Борисовна без малейшей паузы, и её голос, обычно такой мягкий, неожиданно зазвучал с непривычной сталью, которую она сама в себе не подозревала. — Я честно, без единого прогула, отдала этому месту двадцать три года жизни. Меня нельзя было вот так, одним днём, вышвырнуть за порог, словно отработанный и никому не нужный материал, без внятных объяснений, без положенного по закону расчёта, без капли уважения. Я не могу с этим просто так согласиться. Это вопиющая несправедливость, с которой нельзя мириться.
Владислав Геннадьевич медленно кивнул, и в глубине его уставших, видавших виды глаз мелькнула неожиданная искорка – нечто среднее между азартом давно забытой профессиональной охоты и тлеющей надеждой.
— Справедливость… — протянул он задумчиво, глядя куда-то поверх её головы. — Знаете, я и сам о ней последние восемь лет почти без перерыва размышляю, но всё как-то не решался действовать. Руки не доходили, да и духу не хватало. А может, ваш случай – это и вправду тот самый сигнал, что пора перестать мечтать и начать что-то делать?
Он решительно поднялся со скамьи, отряхнул полы своей потрёпанной, но аккуратно почищенной куртки.
— Ладно, договорились, попробуем действовать вместе. Но для любого дела, а уж тем более для такого, нужна прочная основа – факты. Поэтому для начала мне потребуется от вас абсолютно полная информация. Всё, что вы знаете об Алле Ильиничне и Аркадии Владимировиче: любые, даже самые незначительные факты, точные даты, имена возможных свидетелей или просто сослуживцев, которые могли что-то видеть или слышать. Пойдёмте ко мне, обсудим всё в спокойной обстановке.
— Куда? — растерянно переспросила Надежда Борисовна, невольно оглядывая пустынную, освещённую тусклыми фонарями улицу.
— В наше с вами временное убежище, — он ободряюще улыбнулся и махнул рукой в сторону центра города. — В городскую библиотеку имени Горького. Там всегда тепло, царят тишина и порядок, есть свободный доступ к интернету, и можно спокойно, никуда не торопясь, всё обсудить и записать. Я там практически свой человек, библиотекарши меня знают и в дальний угол читального зала допускают без лишних вопросов.
Они неспешно, разговаривая о постороннем, дошли до массивного, с колоннами, здания библиотеки, одного из старейших в городе. Владислав Геннадьевич, кивнув знакомой дежурной на входе, уверенно провёл Надежду Борисовну по тихим, залитым мягким светом коридорам мимо стойки с улыбающейся женщиной в очках и усадил за просторный деревянный стол в самом дальнем, уютном углу читального зала, где их никто не мог потревожить. Из своей объёмной, видавшей виды походной сумки он аккуратно извлёк толстый, исписанный наполовину блокнот в твёрдой обложке и две простые, но надёжные шариковые ручки, одну из которых протянул своей новой соратнице.
— Итак, начнём с самого начала, методично и по порядку, — сказал он, открывая блокнот на чистой странице и аккуратно записывая дату в уголке. — Постарайтесь сосредоточиться и вспомнить как можно точнее самый первый момент: когда, по вашим личным наблюдениям, между Аллой Ильиничной и Смирновым только-только начали завязываться эти… особые, близкие отношения? С чего всё началось?
Следующие два часа пролетели почти незаметно. Надежда Борисовна, подчиняясь спокойным, наводящим вопросам Владислава Геннадьевича, погрузилась в глубины памяти, выуживая оттуда мельчайшие, казалось бы, стёршиеся детали и эпизоды, которые раньше не казались ей значительными. Она рассказывала о первых переменах в поведении Аллы, о её новых дорогих вещах, о случайно подслушанных обрывках телефонных разговоров. Владислав Геннадьевич внимательно слушал, делая короткие, но ёмкие заметки своим размашистым почерком, задавая уточняющие вопросы по хронологии, а иногда ненадолго отлучался к общественному компьютерному терминалу, чтобы быстро свериться с какими-то датами или публикациями в местных газетах. Постепенно, словно сложный пазл, из разрозненных фактов перед ними на столе начала складываться целостная, пугающая своей отчётливостью и цинизмом картина системы.
— Получается, что все её головокружительные карьерные взлёты – от санитарки до заведующей – прошли с грубейшими нарушениями всех мыслимых процедур и уставов, — пробормотал Владислав Геннадьевич, водя кончиком ручки по исписанным страницам. — Никаких открытых конкурсов на замещение вакансий, никаких заседаний аттестационных комиссий, публикаций о вакансиях в установленном порядке. Это уже серьёзное системное нарушение, которое можно оспорить. Теперь следующий ключевой момент, Надежда Борисовна: вас уволили официально, с изданием приказа и соответствующей записью в трудовой книжке?
— Нет, меня просто поставили перед безвыходным выбором, — с горькой обидой призналась она, сжимая пальцы. — Мне прямо заявили, что если я не напишу заявление по собственному желанию, то меня уволят по статье за нарушения с громким скандалом и без всяких выплат. Я написала, отнесла его в отдел кадров, трудовую мне отдали сразу же, даже не дожидаясь окончания отработки, а вот расчёт до сих пор не выплатили, всё ссылаются на какие-то внезапные внутренние проверки и задержки.
— Значит, они не только принудили вас к «добровольному» уходу под угрозой, но и теперь незаконно удерживают ваши законно заработанные деньги, — кивнул Владислав Геннадьевич, делая очередную пометку с особым значком на полях. — Это, безусловно, самостоятельное нарушение трудового законодательства, но в рамках нашего большого плана оно, увы, пока что лишь мелкая тактическая деталь. Слушайте меня теперь очень внимательно, Надежда Борисовна. Вы проработали в той системе больше двух десятилетий, прошли путь от санитарки до старшей сестры. Наверняка за эти годы, хотите вы того или нет, становились невольным свидетелем разных тёмных, сомнительных дел: нарушения в учёте медикаментов или биоматериалов, странные, непрозрачные закупки оборудования, махинации с оплатой услуг или справками для родственников. Что-нибудь такое, что крепко засело в памяти именно потому, что резануло по совести, всплывает сейчас в сознании? Что-то, о чём вы, может быть, боялись даже подумать, но что явно пахло нечистоплотностью?
Надежда Борисовна задумалась, закрыв глаза, позволив памяти отмотать плёнку лет назад. И вдруг, словно вспышка, перед внутренним взором возникла сцена трёхлетней давности.
— Есть одна история… — начала она медленно, с трудом подбирая слова. — Три года назад к нам в морг привезли тело Глеба Львовича Степанова, известного в городе предпринимателя. Официальная версия — скоропостижная смерть от обширного инфаркта. Но его вдова, Зинаида Львовна, и взрослый сын были в страшном смятении. Они настаивали на полном, детальном вскрытии, подозревая отравление. Говорили, что у покойного были серьёзные конфликты с одним из деловых партнёров. Вскрытие провели, но оно прошло как-то уж очень быстро и нервно. Я помню, как наш патологоанатом, Фёдор Павлович Морозов, вышел тогда из секционной не просто уставшим, а каким-то опустошённым, с трясущимися руками и землистым лицом. А уже через час, не дожидаясь окончательного оформления документов, в морг лично приехал Смирнов. Он забрал всю папку с предварительными актами и заключениями. В итоговом же медицинском свидетельстве о смерти появилась сухая формулировка: «острая коронарная недостаточность». Родственники пытались возмущаться, требовали повторной экспертизы, даже к адвокату обращались, но им везде отвечали отказом, уверяя, что всё проведено абсолютно чисто. А потом, через месяц, я случайно услышала обрывок телефонного разговора Смирнова в его кабинете. Он говорил кому-то: «Степановское дело окончательно закрыто, можешь больше не беспокоиться». Мне тогда это показалось очень странным, но я, признаться, побоялась копать глубже и постаралась забыть.
Владислав Геннадьевич выпрямился в кресле, и его глаза загорелись тем самым профессиональным огнём, который, казалось, давно в них угас.
— Степанов… Глеб Львович Степанов… — повторил он, постукивая ручкой по столу. — Да, я припоминаю эту историю по сводкам. Его вдова действительно подавала в суд, пыталась оспорить завещание, утверждая, что мужа убили. Но без новой экспертизы и веских доказательств её иск отклонили. Это… это уже совершенно другой уровень. Если нам удастся доказать, что Смирнов сознательно давил на патологоанатома или фальсифицировал заключение, чтобы скрыть преступление, то ему грозит уже не дисциплинарное взыскание, а реальная уголовная статья.
— Но как такое можно доказать спустя три года? — с надеждой и страхом одновременно спросила Надежда Борисовна.
— В любом медицинском учреждении, а тем более в морге, ведётся строжайший архивный учёт, — уверенно сказал Владислав Геннадьевич. — Должны сохраниться журналы регистрации поступлений тел, все акты вскрытия, предварительные и итоговые заключения. Всё это хранится десятилетиями.
— Да, архив находится в подвале нашего корпуса, — подтвердила Надежда Борисовна. — Но доступ туда строго ограничен, только для сотрудников по специальному разрешению.
— А вы, — напомнил он, глядя на неё поверх очков, — формально всё ещё числитесь сотрудником, пока трудовая инспекция не завершит проверку законности вашего увольнения. Это наш небольшой, но важный козырь. Скажите честно: вы смогли бы, воспользовавшись этим, получить доступ в архив и сфотографировать документы по делу Степанова? Не подлинники, конечно, а именно качественные копии?
Мысль о необходимости тайно проникнуть в подвал и сделать снимки заставила Надежду Борисовну похолодеть внутри. Это был огромный, безумный риск. Но затем перед её глазами снова встало надменное, жестокое лицо Аллы, её ледяной, издевательский голос: «Проваливай, бабуля». Она вспомнила, как когда-то делилась с этой девчонкой последними деньгами, как учила её всему, что знала сама, как отогревала душу. И что получила взамен? Предательство и презрение.
— Смогу, — твёрдо, без колебаний выдохнула она. — Я приду завтра днём, скажу, что забыла в своём служебном шкафчике личные вещи. Михаил Семёнович, вахтёр, работает там уже тридцать лет, он меня знает и, думаю, пропустит на несколько минут.
Продолжение: