Предыдущая часть:
Но однажды утром, когда Алла, как обычно, уверенной походкой направилась к своему кабинету, она замерла на пороге. Дверь была опечатана матовой полосой с сургучными печатями. Возле неё стояли трое серьёзных мужчин: двое в чёткой форме с блестящими пуговицами, а один — в строгом гражданском костюме.
— Алла Ильинична Соколова? — без эмоций спросил мужчина в штатском, предъявляя удостоверение. — Следственный комитет. Вам необходимо пройти с нами для дачи объяснений.
Лицо женщины моментально потеряло всякую краску, став землисто-серым.
— Какой ещё комитет? Я ничего не понимаю… Какие объяснения? Я здесь заведующая! — её голос, пытавшийся звучать властно, дрогнул на высокой ноте.
— Вопросы касаются уголовного дела об убийстве Глеба Степанова, а также обстоятельств вашего назначения на текущую должность, — жёстко и не терпяще возражений произнёс следователь. — Вы можете проследовать с нами добровольно, либо мы применим меры принуждения. Выбирайте.
В тот же день, почти синхронно, задержали и Аркадия Владимировича Смирнова. Его увели прямо из ординаторской во время утреннего обхода, не дав даже снять белый халат, на глазах у онемевших от шока коллег и медсестёр. Коллектив больницы, как растревоженный гигантский улей, гудел целый день, обмениваясь шепотом самыми невероятными слухами. Бизнесмена Громова арестовали у него дома спустя час, застав за попыткой уничтожить старый ноутбук. При обыске в сейфе нашли распечатанную переписку со Смирновым, где в деталях обсуждалось «вознаграждение за решение деликатной проблемы» и давались гарантии «полного административного прикрытия».
Грандиозный скандал мгновенно выплеснулся за стены больницы. Местные, а затем и федеральные СМИ подхватили историю, пестрея кричащими заголовками: «Главврач в эпицентре уголовного дела об отравлении», «Коррупционная паутина в городском здравоохранении», «Расследование набирает обороты: в деле появились новые фигуранты». Следствие, имея на руках все ключевые доказательства, продвигалось быстро и неумолимо. Экспертизы окончательно подтвердили: Степанова систематически травили талием, подмешивая яд в его обычные лекарства от гипертонии. Громов, поняв безвыходность положения, быстро пошёл на сделку со следствием, надеясь смягчить приговор. Смирнов же до последнего пытался всё отрицать, ссылаясь на клевету и профессиональную зависть, но цепочка улик — от фальсифицированных документов до показаний Морозова и финансовых потоков — была неопровержима.
Надежда Борисовна наблюдала за разворачивающейся драмой словно со стороны, через толстое стекло. В ней не было ни злорадной радости, ни торжества победителя — только странная, гулкая пустота и усталость во всём теле, как после долгой, изматывающей болезни.
Владислав Геннадьевич, который за эти насыщенные месяцы постепенно начал возвращаться к жизни — устроился на часть ставки в юридическую консультацию, снял скромную комнату в общежитии для рабочих, привёл в порядок одежду и самого себя, — как-то сказал, глядя на закат из окна библиотеки:
— Знаете, Надежда Борисовна, когда годами мечтаешь о справедливости и наконец её добиваешься, почему-то ожидаешь, что нахлынет бурная радость или счастье. А приходит лишь тихое, спокойное облегчение. Будто долго нёс неподъёмный груз, и вот наконец можешь выпрямить спину. И понимаешь, что мир, хоть и сбился с пути, но не окончательно сошёл с ума. В нём ещё есть место для правды.
Суд состоялся спустя пять долгих месяцев непрерывных слушаний. Приговор был суров. Громова признали виновным в организации умышленного убийства и приговорили к пятнадцати годам лишения свободы в колонии строгого режима. Смирнову вменили пособничество в убийстве, служебный подлог в особо крупном размере и систематическое злоупотребление должностными полномочиями, вынеся вердикт — двенадцать лет колонии общего режима. Аллу Соколову, как соучастницу в сокрытии преступления и лицо, получившее должность исключительно благодаря коррупционной связи, осудили на три года условно, с лишением права занимать любые должности в медицинской сфере на срок десять лет.
В переполненном зале суда, когда оглашали последние слова приговора, взгляд Надежды Борисовны случайно встретился с взглядом Аллы. Та сидела на скамье для подсудимых одна, без конвоя, и казалась не просто постаревшей, а каким-то выцветшим, надломленным существом. С дорогого маникюра давно слез лак, волосы были собраны в небрежный хвост, а в глазах, некогда таких уверенных и надменных, читалась лишь животная растерянность и немой вопрос.
— Надежда Борисовна… — прошептала она, когда их пути в очередной раз пересеклись в шумном коридоре после заседания, ловя её за рукав. — Простите меня, пожалуйста. Я не хотела, чтобы всё так вышло… Я не знала, во что ввязываюсь по-настоящему.
Надежда Борисовна молча высвободила рукав, не сказав ни слова в ответ. Вопрос о том, можно ли простить такое предательство, она задавала себе множество раз в долгие вечера, но так и не нашла внутри себя однозначного ответа. Прощение — это не обязанность, а личный, тихий выбор, и она не была готова его сделать.
А потом жизнь, будто сделав глубокий вдох, начала медленно, но верно налаживаться. Надежду Борисовну не просто восстановили на прежнем месте работы — ей полностью выплатили все задержанные ранее деньги, компенсацию за вынужденный прогул и, по решению суда, солидную сумму в качестве возмещения морального вреда — пятьдесят восемь тысяч рублей. Для неё это было целым состоянием, открывавшим новые, доселе недоступные горизонты. Новую должность заведующей патологоанатомическим отделением заняла принципиальная, честная женщина предпенсионного возраста, которая с первого дня ценила профессиональный опыт и преданность делу. Коллектив встретил Надежду Борисовну с искренним, неподдельным теплом — все теперь знали, что именно её принципиальность и смелость стали тем спусковым крючком, который помог раскрыть чудовищное преступление.
Владислав Геннадьевич тоже постепенно, шаг за шагом, возвращался к нормальной человеческой жизни. После громкого суда несколько солидных юридических фирм города предложили ему работу, впечатлённые его аналитическим умом и опытом. История его личной борьбы и падения, а затем и возрождения попала на страницы газет, обрастая легендами. Однако от предложений в крупные офисы он вежливо отказался, пояснив, что пока не готов снова погружаться в мир корпоративных интриг и гонки за прибылью. Вместо этого он выбрал работу в скромной, но крайне нужной бесплатной юридической консультации для малоимущих и обездоленных. Снял на окраине маленькую, но свою отдельную квартиру, кропотливо начал восстанавливать утерянные документы и профессиональную репутацию. Даже его взрослая дочь, прочитав одну из статей, нашла в себе силы написать ему длинное, полное раскаяния письмо, прося прощения за годы молчания и отчуждения.
— Надежда Борисовна, — сказал он как-то вечером, когда они сидели за чаем на её уютной, наконец-то приведённой в порядок кухне. — Знаете, какая главная мысль не отпускает меня все эти месяцы? Справедливость — она не абстрактная величина, которая сама вдруг сваливается с неба. За неё нужно драться, порой самыми неожиданными способами. И иногда для первой победы достаточно просто вовремя протянуть руку помощи тому, кто оказался рядом в беде. Вы тогда, на скамейке, поделились со мной последним куском хлеба, сами будучи на краю. А я… я, кажется, помог вам вернуть не только работу, но и самое главное — чувство собственного достоинства. Выходит, мы спасли друг друга в самой, казалось бы, безнадёжной ситуации.
Надежда Борисовна молча кивнула, и в её груди, сжатой так долго ледяным комом обиды и страха, наконец потеплело — впервые за многие, многие месяцы.
Прошёл ещё один год. Надежда Борисовна снова каждое утро приходила в морг к шести. Мыла полы, готовила инструменты, заполняла документы. Резкий запах формалина больше не бил в нос с той первобытной, удушающей силой — он стал привычным, почти домашним фоном, запахом её жизни и труда. И каждый раз, проходя по длинному коридору мимо двери того самого кабинета, где теперь работала новая заведующая, она невольно вспоминала всю эту историю от начала до конца. И думала об одной простой, выстраданной истине: справедливость существует. Пусть она приходит не по первому зову, пусть за неё приходится бороться до последних сил, теряя время и нервы, но она неотвратима. Рано или поздно она находит всех, кто её заслужил.
А что же Алла? Последний раз Надежда Борисовна видела её совершенно случайно на шумном городском вещевом рынке. Женщина, сильно постаревшая и опустившаяся, стояла за прилавком, заваленным грудами дешёвых, поношенных курток и растянутых свитеров. Лицо осунулось и покрылось сеткой мелких морщин, руки огрубели и покраснели от холода, а взгляд был пустым и усталым. Рядом вертелась худая девочка-подросток лет двенадцати, безостановоно что-то жующая. Та самая дочка, ради которой Алла когда-то, рыдая от беспомощности, пришла просить работу в морг.
— Мам, мне срочно нужен новый телефон, — капризно ныла девочка, уткнувшись в свой старый, потрёпанный аппарат. — У всех в классе уже десятые айфоны, а у меня этот старый хлам. Стыдно вообще доставать!
— Нет сейчас денег, Аришка, — устало, почти автоматически ответила Алла, поправляя ценник на стопке джинсов. — Подождём до следующей зарплаты, может, наскребём.
— Ты всегда так говоришь! — вспыхнула девочка с внезапной злостью, столь знакомой по интонациям самой Аллы несколько лет назад. — Ты вообще ничего не можешь нормально! Вот папа бы мне сразу купил, он не был бы таким жмотом!
— Папа твой, — тихо, но очень чётко проговорила Алла, переставая раскладывать вещи, — бросил нас с тобой, когда тебе было восемь месяцев. И с тех пор ни разу не позвонил и ни копейки не прислал. Так что нечего тут папой прикрываться.
Надежда Борисовна прошла мимо этого прилавка, не замедляя шага и не оборачиваясь. Она не испытывала ни злорадства, ни жалости — просто не было в этом никакого смысла. Жизнь, этот беспристрастный и точный судья, уже всё расставила по своим местам. Каждому воздалось по его заслугам и поступкам. Рано или поздно.
И оказалось, что жизнь — лучший и самый мудрый драматург из всех возможных. Она без суеты, но с железной неумолимостью привела всё к закономерному финалу. Злодеи получили сполна: Смирнов отбывал срок в колонии, где бывшего главврача, к его унижению, регулярно ставили мыть полы в тюремном лазарете. Громов потерял абсолютно всё — бизнес, состояние, репутацию, уважение семьи. Алла каждый новый день начинала в пять утра на холодном рынке, торгуя за гроши и с трудом сводя концы с концами, пытаясь хоть как-то прокормить и одеть повзрослевшую, всё более требовательную дочь. А Надежда Борисовна спокойно работала, откладывала деньги на скромную дачку за городом, о которой давно мечтала, и иногда по вечерам пила чай с Владиславом Геннадьевичем, обсуждая его планы по восстановлению родительских отношений с дочерью, которая теперь писала ему регулярно и даже приезжала в гости.
Жизнь, настоящая, честная и размеренная, продолжалась. И, возможно, в этот самый момент на какой-нибудь скамейке у другой больницы или вокзала сидит ещё один человек, сломленный и потерявший веру, которому отчаянно нужна помощь. И, возможно, кто-то обязательно остановится, чтобы протянуть ему руку — просто потому, что таких историй, больших и маленьких, в мире миллионы. И каждая из них ждёт не только своего справедливого финала, но и того первого, самого трудного шага — шага навстречу.