Каждый рабочий день Надежды Борисовны начинался с одного и того же резкого, въедливого запаха формалина, который встречал её в коридорах морга, но сегодня утром она его почти не ощутила. Всё её внимание было приковано к тому, что происходило прямо сейчас: она стояла, прислонившись спиной к прохладной кафельной стене, и наблюдала, как её сменщица, ухоженная и сверкающая золотом серёжек, Алла Ильинична, с откровенным пренебрежением швыряет в её сторону потрёпанную трудовую книжку.
— Забирай свои бумажонки и проваливай, бабуля, — сквозь плотный слой помады процедила Алла. — С завтрашнего дня выходит новая заведующая. Это я. А таким динозаврам, как ты, здесь больше нечего делать.
Надежде Борисовне было пятьдесят восемь, но в этот миг она чувствовала себя на все сто. Ноги стали неподъёмными, будто налились свинцом, а во рту пересохло настолько, что она с трудом разжала губы. Слова, которые она пыталась выговорить, застряли где-то глубоко в горле, скомкавшись в тугой, болезненный узел.
— Ты… что такое вообще говоришь? — наконец вырвалось у неё, больше похожее на стон, чем на вопрос. — Я отдала этому месту двадцать три года жизни. Это я тебя сюда когда-то устроила, помнишь? Когда тебя с дипломом техникума ни одна больница брать не хотела.
Алла лишь усмехнулась в ответ, неспеша доставая из кармана халата пачку сигарет. Она прикурила прямо здесь, в святая святых, где курение было категорически запрещено под страхом увольнения.
— Устроила, — она прищурилась, выпуская струйку дыма в потолок, покрытый годами копоти. — Ну и что с того? Мне теперь перед тобой на коленях ползать и вечно быть обязанной? Времена изменились, Надежда Борисовна. Теперь главный врач — мой близкий друг. И я ему кое-что рассказала. Про те самые левые справки для родственников, которые ты тут подписывала. Помнишь Степанову, которой помогла устроить кремацию без вскрытия? А там, между прочим, приличная страховая сумма висела.
— Это была человеческая просьба, — прошептала Надежда Борисовна, чувствуя, как кровь отливает от лица. — У женщины муж скоропостижно скончался, а ваш патологоанатом требовал с неё десять тысяч за чистое заключение. Я просто помогла оформить всё по закону и по-человечески, без этой возмутительной поблажки.
— По-человечески? — Алла с силой придавила окурок о бетонный подоконник, оставив чёрный след. — Это, дорогая моя, называется грубейшее нарушение процедуры. И теперь главврач обо всём осведомлён. Так что выбирай: либо уходишь тихо, по собственному желанию, либо я пишу официальное заявление. И можешь даже не мечтать о расчётных — ты же нарушитель. Тебе в твоём-то возрасте скандалы и позор нужны?
Надежда Борисовна инстинктивно ухватилась за косяк двери, чтобы не упасть. Перед глазами поплыли мутные круги. Двадцать три года. Каждый день к шести утра, мытьё полов, подготовка тел, бесконечные разговоры с убитыми горем родными. Она работала в праздники и выходные, подменяла коллег, выходила в ночные смены. И всё это время копила, откладывая каждую полученную копейку на маленькую, но свою комнату, на достойную, не голодную старость. Тридцать восемь тысяч лежали дома, в конверте, завёрнутом в полиэтиленовый пакет.
— Но на раздумья у тебя всего два дня, — отрезала Алла, и её каблуки, цокая по бетонному полу, застучали в такт этим словам. Она удалилась по коридору, оставляя за собой шлейф тяжёлых, дешёвых духов, которые даже не пытались перебить всепроникающий запах формалина.
Надежда Борисовна медленно, будто каждое движение причиняло физическую боль, опустилась на жёсткую деревянную скамью для посетителей. Трудовая книжка выскользнула из ослабевших пальцев и с глухим шлепком упала на пол. Она даже не попыталась её поднять, просто сидела и смотрела в заляпанное грязью окно, за которым моросил бесконечный октябрьский дождь.
А ведь всё начиналось совершенно иначе. Память, не спрашивая разрешения, перенесла её на восемь лет назад, в тёплый майский день, когда в дверь ординаторской, где она как раз разбирала бумаги, постучалась худенькая, испуганная девушка.
— Можно? — в проёме стояла блондинка лет двадцати пяти, с глазами, красными от слёз, и руками, которые заметно дрожали. — Меня из отдела кадров направили… по поводу вакансии санитарки.
— Конечно, заходи, не стесняйся, — тогда Надежда Борисовна улыбнулась ей по-матерински. — Как тебя зовут-то?
— Алла, — девушка неуверенно переступила порог. — Алла Соколова. Я только из медицинского колледжа выпустилась… В больницу не берут без опыта, а мне срочно нужно. У меня ребёнок маленький, восьми месяцев.
Голос её дрогнул и прервался, а по щекам покатились крупные, тяжёлые слёзы.
— Тише, тише, родная, — Надежда Борисовна тут же подошла и обняла её за плечи. — Расскажи, что случилось, может, я смогу помочь.
История оказалась до боли знакомой и горькой. Муж ушёл, едва узнав о беременности. Родители отвернулись, обвинив во всех грехах. Девушка ютилась в съёмной комнатёнке на самой окраине города, с трудом находя деньги даже на самое необходимое для дочки.
— Я готова работать где угодно, — всхлипывала Алла, вытирая лицо рукавом. — Мне очень нужны деньги. Малышку кормить надо, за жильё платить…
Надежда Борисовна смотрела на это заплаканное молодое лицо и видела в нём себя много лет назад — такую же одинокую, с маленьким сыном на руках после внезапной гибели мужа. Такое же отчаяние, та же беспомощность и страх перед будущим.
— Ладно, успокойся, — твёрдо сказала она тогда. — Будешь работать со мной, я тебя всему научу. Работа, правда, не для слабонервных, ты понимаешь.
— У меня нервы крепкие, — Алла схватила её руку и сжала с такой силой, будто это была спасительная соломинка. — Надежда Борисовна, я вам буду благодарна всю жизнь. Вы меня просто спасли.
И первое время Алла действительно старалась. Приходила первой, не увиливала от самой чёрной работы, внимательно слушала каждое указание. Надежда Борисовна даже позволила себе порадоваться — наконец-то у неё появилась толковая и ответственная помощница. Она не раз выручала девушку деньгами, дала пять тысяч на памперсы и смесь, когда у той совсем наступила черная полоса.
— Я вам всё верну, обязательно верну, как только встану на ноги, — клялась Алла, пряча купюры в карман. Но деньги так и не вернулись. Зато через полгода Алла явилась на работу с новой стильной стрижкой, дорогим маникюром и последней моделью телефона.
— Познакомилась с одним человеком, — небрежно бросила она в ответ на немой вопрос в глазах наставницы. — Он мне помогает. Мужчина с положением.
Этим «мужчиной с положением» оказался главный врач больницы, Аркадий Владимирович Смирнов, женатый отец двоих детей. Надежда Борисовна узнала об этом случайно, увидев, как после смены Алла садится в его служебную иномарку.
— Аллочка, опомнись, — попыталась она как-то поговорить с ней наедине. — Он семейный человек. Ничем хорошим это не кончится, поверь мне.
— А вы в мои дела не лезьте, — резко огрызнулась тогда Алла. — Я теперь не та нищая санитарка. У меня наконец-то появились перспективы.
С того дня между ними всё изменилось. Алла стала позволять себе опаздывать, «забывать» выполнить часть работы, разговаривать со своей благодетельницей с холодным, неприкрытым высокомерием. А потом начались настоящие перемены. Через год по личному распоряжению главврача Аллу перевели на должность старшей медсестры патологоанатомического отделения, минуя все мыслимые очереди. Ещё через полгода она уже восседала в кабинете заведующей.
— Временно исполняющая обязанности, — объявил на планёрке Смирнов. — Пока не найдём достойную кандидатуру на конкурсной основе.
Надежда Борисовна прекрасно понимала: «достойная кандидатура» уже найдена и прочно обосновалась в кожаном кресле. Это была та самая девушка, которую она когда-то спасла от отчаяния и нищеты.
И вот теперь, спустя восемь лет, она сидела на той же холодной скамье, бесцельно глядя в окно, и пыталась осознать произошедшее. Её вышвырнули за порог без выходного пособия, без слов благодарности, без малейшей попытки проявить простое человеческое участие.
Воспоминания рассеялись, и Надежда Борисовна снова ощутила давящую тяжесть в груди. Она наклонилась, подняла упавшую трудовую книжку, сунула её в старую сумку и, не оборачиваясь, медленно побрела к выходу. В коридоре запах формалина снова ударил в нос — едкий, неумолимый, как сама память о безвозвратно потерянных годах.
Последующий месяц Надежда Борисовна провела в своей крохотной однокомнатной квартире в старой хрущёвке, отчаянно пытаясь найти хоть какую-то работу. Каждое утро начиналось с просмотра объявлений, бесконечных звонков и походов на собеседования. Ответы были однообразны, как стук метронома: «Извините, вы нам не подходите по возрасту», «Мы ищем сотрудников помоложе», «Мы вам обязательно перезвоним», — после чего наступала мёртвая тишина. Сбережения таяли с пугающей скоростью. Тридцать восемь тысяч из заветного конверта сначала сократились до двадцати, потом до десяти. Коммунальные платежи, продукты, самый дешёвый проездной — всё пожирало последние деньги. А обещанного расчёта с работы всё не было. Надежда Борисовна трижды звонила в отдел кадров, но каждый раз слышала одно и то же: «Ваше дело находится на рассмотрении у главврача. Ждите».
К концу ноября в кошельке осталось двести семьдесят рублей. Ждать больше было нельзя. Надежда Борисовна надела своё самое тёплое, давно вышедшее из моды пальто, повязала платок и вышла на улицу. Нужно было купить хоть что-то съестное. Она дошла до ближайшего супермаркета, долго бродила между полок, тщательно пересчитывая каждую копейку, и в итоге купила только батон хлеба, пачку самого дешёвого чая и две молочные сосиски.
Возвращаясь домой, она невольно прошла мимо знакомого здания городской больницы, того самого, где отдала больше двух десятков лет. Она остановилась и подняла глаза на ряд окон. В одном из них, на втором этаже, горел свет. Кабинет Аллы. Надежда Борисовна представила, как та сидит теперь в удобном кожаном кресле, попивает свежесваренный кофе и строит планы на будущее, в котором для неё, Надежды Борисовны, уже не было места.
— Эй, тётенька, не найдётся закурить? — раздался рядом хриплый, простуженный голос.
Надежда Борисовна вздрогнула и обернулась. На скамейке у автобусной остановки сидел небритый мужчина лет шестидесяти, в грязной куртке и стоптанных ботинках. Рядом с ним лежала потрёпанная сумка и несколько старых газет.
— Я не курю, — тихо ответила она и сделала шаг, чтобы пройти мимо.
— Ну тогда хоть кусочек хлебца, — попросил мужчина без особой надежды в голосе. — Третий день во рту маковой росинки не было, если честно.
Что-то в его интонации — не жалобное завывание, а спокойная, уставшая констатация факта — заставило Надежду Борисовну остановиться. Она внимательнее посмотрела на его лицо и вдруг заметила неожиданно ясные, умные глаза. Не затуманенные алкоголем, не бегающие, а просто уставшие до предела.
— Вы… вы ведь без определённого места жительства? — осторожно спросила она.
— Временный статус человека без постоянной прописки, — поправил он с горькой, кривой усмешкой. — Звучит более официально. А меня, кстати, Владислав зовут. Владислав Геннадьевич Белов.
Надежда Борисовна молча открыла свой пакет, отломила почти треть батона и протянула ему. Мужчина взял хлеб, кивнул в благодарность и откусил большой кусок, тщательно пережёвывая.
— Спасибо большое. Вы первая за всю последнюю неделю, кто посмотрел на меня без брезгливости и явного желания поскорее отойти подальше.
— Что поделать, все мы люди, — тихо произнесла Надежда Борисовна, сама не понимая, почему говорит это с почти незнакомым человеком. — В жизни всякое случается.
— Верно подмечаете, — Владислав Геннадьевич отпил воды из пластиковой бутылки и пристально, оценивающе посмотрел на неё. — А у вас самих, простите за прямоту, вид не самый радужный. Словно весь мир рухнул у вас на глазах.
Продолжение :