Холодная роса обожгла лицо Алёны, возвращая её из вязкой тьмы забытья. Сначала пришла боль — тупая, пульсирующая в висках и разливающаяся по разбитой щеке. Девушка с трудом разомкнула веки. Небо над головой было серым, предрассветным, а воздух — невыносимо зябким.
Сразу не встала ползла…Она попыталась подняться, опираясь на дрожащие руки, и наткнулась на что-то холодное и твёрдое. У стога, лежал Степан. Глаза его были открыты и безжизненно смотрели в бледнеющие звёзды. Рубаха на груди почернела от крови, которая уже успела загустеть на ночном холоде. Алёна хотела закричать, но из горла вырвался лишь хриплый, надрывный стон.
— Стёпушка... — прошептала она, касаясь его ледяной руки.
Но времени на оплакивание ей не оставили. Память обожгла резкой вспышкой: белые плащи, тяжёлый удар и... Ивашка!
(ПЕРВАЯ ЧАСТЬ)<<< ЖМИ СЮДА
Алёна, шатаясь, бросилась к избе. Дверь, выбитая мощным ударом, висела на одной петле и жалобно скрипела на ветру. Внутри всё было перевернуто: сундуки вскрыты, одежда раскидана, на полу валялась разбитая крынка с молоком. Белая лужа растекалась по половицам. В хате было пусто. Только старая тряпичная кукла, с которой брат играл вечером, сиротливо лежала в углу.
Пустота в доме звенела. Алёна выскочила на крыльцо, озираясь по сторонам, но у опушки леса лишь туман клубился между лиственницами. Войны- птицы ушли, забрав самое дорогое, что у неё оставалось.
— Не прибрала морена всё ж таки, хорошо хоть так… — раздался сзади суровый голос.
К её дому уже бежали люди из деревни, разбуженные шумом и предчувствием беды. Рядом уже стоял кузнец Микула с тяжёлым молотом в руках. Увидев разбитое лицо Алёны и распахнутую настежь дверь, он всё понял без слов.
Алёна стояла, прижимая окровавленные руки к груди. В голове набатом стучали слова разбойника: «Очухается — старосте донесёт». Она знала, что должна сказать, но в сердце её уже разгорался иной огонь. Огонь вины и лютой ярости, который требовал не ждать старосту, а бежать вслед за призрачными тенями, пока след в лесу ещё не пропал.
***************
Солнце стояло уже высоко, когда в избе старосты собрался сход. Воздух в горнице был густым от ладана и полыни. Сам староста, Прохор Кузьмич — грузный мужик с глазами, заплывшими хитростью, сидел во главе стола, нервно барабаня пальцами по дубовой доске.
— Запрещаю! — рявкнул он, да так, что подсвечник звякнул. — Никакой погони. Вы слыхали, что девка сказывала? Ежели рыпнемся — обернутся они войском и всё село огню предадут. Нам к полнолунию оброк собирать надо, а не по лесам с рогатинами шастать. Степана не воротишь, а живых губить не дам!
В этот миг вперёд выступил кузнец Микула. Он казался скалой среди копошащихся теней. Сажа от горна ещё лежала на его плечах, а взгляд был холоднее колодезной воды.
— Я пойду, Кузьмич, — негромко, но властно промолвил он. — Хочешь — по закону благословляй, хочешь — эдак отпускай, а я на месте не останусь. Степан мне племянником был, кровью родной. Негоже ему в сырой земле лежать, покуда убийцы по лесу гуляют.
Староста аж подскочил, лицо его багровыми пятнами пошло.
— Ты что же, кузнец! Всю деревню порешить задумал? Куда мы без тебя? Кто сошники ладить будет, кто лошадей ковать станет? Ты опору селу выбить решил ради мести дурной?
Микула усмехнулся, и в этой усмешке промелькнуло что-то такое, от чего Прохор Кузьмич невольно отшатнулся.
— Ежли ты забыл, Кузьмич, я до кузнечества в княжьей дружине служил. Меч мой хоть и заржавел, да рука помнит, как сталь в кость входит. Долго я железо мирное ковал, а теперь послужу Матушке Сырой Земле. Вижу, на ней правды не осталось, придётся самому её из лесу выдирать.
Пока мужчины спорили, Алёна в своей избе творила над собой обряд, страшный для девичьего сердца. Она омыла лицо ледяной водой из кадки, стирая запёкшуюся кровь. Глядя в осколок мутного зеркала, она взяла иглу, суровую нитку и, закусив губу до белизны, сама зашила себе рваную бровь. Боль была острой, но ярость в груди жгла сильнее.
Следом она взяла нож. Хрустнула русая коса, упав на пол безжизненной змеёй. Алёна не плакала. Она достала из сундука старые отцовские штаны да холщовую рубаху, перетянула грудь куском полотна, чтобы не мешало в движении.
Когда Микула вышел на двор, Алёна уже ждала его у конюшни. Она запрягала коня, уверенно затягивая ремни.
— С тобой пойду, дядька Микула, — коротко бросила она.
******************
Небо над чернолесьем набрякло свинцом, и колючий ветер завыл в верхушках сосен, предвещая скорую бурю. Микула и Алёна ехали по следу, который едва читался в густом мху. Внезапно лес расступился, и путники увидели на поляне одинокую избу. Над крышей её из трубы вился тонкий дымок, уходя прямо в тяжёлое серое небо.
— Гляди-ка, Микула, жильё в такой глуши, — прошептала Алёна, поправляя на поясе отцовский нож.
— Странно это, — нахмурился кузнец, придерживая коня. — Дым идёт, а кругом тишина, ни собаки не лают, ни скотины не слышно. Пошли, укроемся, покуда гроза не прижала.
Они вошли внутрь, но в избе не оказалось ни души. В горнице стоял запах гари. Микула подошёл к печи и удивлённо крякнул.
— Нехорошо это, доченька. Глянь-ка: печь камнями до самого верха забита, дыму выйти некуда. Ежели так оставить, угорят хозяева, коль вернутся, или вовсе дом вспыхнет. Беда будет.
Алёна, не раздумывая, скинула кафтан и принялась выгребать горячие камни. Руки обжигало, сажа легла на лицо чёрными полосами, но она не сдавалась. Когда последний камень упал на пол, в глубине печного зева она увидела чугунный поднос, а на нём — пышные, румяные пирожки. Аромат печёного теста заполнил избу.
— Вишь, — усмехнулся Микула. — Хозяин-то, видать, в спешке печь ладил, да оплошал.
Алёна посмотрела на угощение, и в животе предательски заурчало, но она лишь покачала головой.
— Некогда нам пировать, дядька Микула. Пирожки эти — чужой труд, не нами положены. Помогли дому, и то ладно, а брать без спросу не станем. Пойдём, пока след не размок.
Когда они вышли на крыльцо, первые капли дождя ударили по сухой траве. Прямо перед избой росла старая яблоня. Ветви её так низко склонились под тяжестью плодов, что казалось, дерево стонет от боли.
— Ох, матушка, — вздохнул кузнец. — Тяжко тебе. Давай-ка, Алёна, пособим деревцу, а то от ветра обломается.
Микула взялся за ствол и осторожно тряхнул яблоню. В тот же миг красные бокастые яблоки дождём посыпались на землю, устилая всё вокруг сочным ковром. Путникам пришлось потратить добрых полчаса, чтобы собрать плоды в подолы и перенести их в сени дома.
— Уважение к чужому дому — закон лесной, — наставлял Микула, утирая пот. — Мало ли кто в такой глуши живёт. Может, отшельник, а может, и сила какая иная. Обидеть хозяина — значит, путь себе закрыть.
Когда они вновь вскочили в сёдла, буря разразилась в полную силу. Молния расколола небо над кронами тайги, и в этом кратком свете Алёне показалось, что за ней из лесной чащи наблюдают чьи-то внимательные глаза.
***************
Буря стихла так же внезапно, как и началась, оставив после себя поваленные ветки. Микула и Алёна выехали на широкую поляну в самой глубине Чернолесья, где свет солнца почти не достигал земли даже днём. Кони под ними захрапели и попятились, чуя запах сырого мяса и близкой смерти.
То, что они увидели, заставило Алёну в ужасе прикрыть рот ладонью. Посреди поляны у разлапистого дуба лежали те самые двое воинов в белых плащах. Накидки их теперь были не белыми, а багрово-чёрными, изорванными в клочья. Сами похитители были буквально разодраны на части, точно по ним прошёлся не зверь и не человек, а само лесное безумие. Лошади их лежали неподалёку со свернутыми шеями.
Алёна соскочила на землю, не обращая внимания на кровь под ногами.
— Ивашка! Братик! — закричала она, озираясь по сторонам.
Но ответа не было. Мальчик исчез. На поляне не осталось ни вещей, ни следов маленьких ног — только взрытый дёрн и пугающая тишина.
Микула сошёл с коня, хмуро разглядывая раны на телах.
— Не топором сечено, не копьём бито, — пробасил он, качая головой. — Тут сила иная бесновалась. Словно сам лес их сожрал за грехи.
Вдруг из-под корней старого вывороченного дуба донеслось шуршание. Алёна схватилась за нож, но из тени выкатился маленький серый клубок. Ёж, смешно поводя влажным носом, закружился у самых сапог девушки, совершенно не боясь людей.
— Гляди, Микула, ёжик, — прошептала Алёна.
Кузнец опустил оружие и чуть смягчился лицом.
— Это добрый знак, Алёнушка. В наших краях ёж — символ защиты великий. Его колючки издревле оберегом от нечистой силы почитали. Считается, что он нечисть чует и дорогу к правде кажет. Раз он к тебе вышел и не свернулся, значит, ты под защитой и на верном пути стоишь. Матушка-Земля через него знак подаёт, что Ивашка твой ещё живой, хоть и скрыт от глаз.
Ёж фыркнул, развернулся и семенящими шажками направился в сторону самого густого малинника, то и дело останавливаясь, будто приглашая путников следовать за собой.
— Идём, — твёрдо сказал Микула. — Лес сам нас ведёт.
*************
Ёж вывел их к самому краю Речного Разлива — гиблого места в сердце Чернолесья, где вода застаивалась, превращая берега в топкую марь. Из-за густых зарослей рогоза доносился хриплый людской ор, звон стали и предсмертные стоны.
Микула знаком приказал Алёне затаиться. Пригнувшись к влажной земле, они увидели на поляне кровавое побоище. Две стаи хищников сошлись в смертельной схватке: похитители в заляпанных грязью белых плащах под началом Грефа и лесные бродяги из банды Прохора, того самого, что встретил отца Алёны на тракте.
Мир и уговор между ними рассыпались прахом. Видно, жадность пересилила лесной закон.
(«Иоахимсталер») — монеты, чеканившейся в городе Иоахимсталь. Русские люди сократили труднопроизносимое «Иоахим» до привычного имени Ефим, так и появились «ефимки»)
— Мои ефимки! Мои! — рычал Греф, отбиваясь саблей от двоих разбойников. — Ты, пёс шелудивый, решил долю с порома забрать, не замочив сапог в большой крови?
— Ты нам за проход не доплатил, Греф! — выл в ответ Прохор, занося тяжёлый топор. — Решил малых голов наловить да мимо нас проскочить? Не выйдет! Весь товар здесь ляжет!
На поляне царил хаос. Те, кто ещё вчера вместе замышляли набеги, теперь рвали друг другу глотки. Торговцы людьми пытались защитить узлы с награбленным, а банда Прохора, зная каждую тропку, зажимала их к самой воде. Кровь обильно поливала прибрежный песок, стекая в реку багровыми ручьями.
Ивашки среди пленников, что жались у телег, видно не было. Алёна металась взглядом по сражающимся, и сердце её замирало от каждого удара.
— Вишь, как оно обернулось, — приглушённо пробасил Микула, крепче сжимая рукоять меча. — Пауки в банке друг друга жрать начали. Это нам на руку, Алёнушка. Пока они делят то, что им не принадлежит, мы можем подобраться ближе. Только гляди в оба:
В этот миг один из воинов Грефа, обливаясь кровью, попятился к кустам, где прятались путники.
****************
Над поляной повисла такая тишина, что слышно было, как кровь капает с сабли Грефа на сухой лист. Из тумана, неспешно и тяжко, выплыла ступа — обрубок почерневшего дуба, окованный грубым железом. В ней стояла женщина: высокая, сухая, в рубахе из некрашеного конопляного полотна. Глаза её, лишённые зрачков, белели на лице, точно две луны.
Она мельком глянула на двоих воинов, что стояли ближе всех. Раздался сухой, мерзкий треск. Мужики вдруг осели, их руки и ноги вывернулись в суставах в обратную сторону, ровно у тряпичных кукол. Они даже заорать не успели — только воздух с хрипом выпустили, когда кости изнутри кожу рвать начали.
Греф попятился, выставив перед собой клинок.
— Это ещё что за мара лесная? — прохрипел он, чувствуя, как по спине течёт холодный пот. — Прочь с дороги, карга!
Женщина медленно повернула к нему голову.
— Слыхала я про вас, — голос её скрежетал, точно камень о камень. — Гуси-лебеди, значит. Воины в белых плащах. Красиво придумали, чтобы смердов пугать. Детишек воруете, в германские земли продать метите?
— Наше дело, бабка, — огрызнулся Греф, хотя голос его дрожал. — Тебе-то что?
— А то, — она наклонилась вперёд, и от неё пахнуло могильной сыростью. — Дело хорошее, да только мне они теперь спонадобней будут. Заждалась я свежей крови. Мне ваш товар живой нужен, чтобы в хоромах моих, там, у самого мшаника, службу служил.
— Мы за него ефимки добрые ждём, серебро заморское! — выкрикнул Прохор из кустов.
— Будет вам серебро, — ведьма усмехнулась, обнажив жёлтые зубы. — И серебро будет, и золото, коли доведёте всех до болотной гати. Ведите их за мной, в самую чащу. Там мои хоромы стоят. Я вам за каждую голову столько отсыплю, сколько в руках не унесёте. А коли не пойдёте... — она кивнула на изуродованные тела у своих ног, — то рядом с ними ляжете, и кости ваши птицы по лесу растащат.
Греф оглянулся на своих людей. Те стояли бледные, опустив оружие. Страх перед этой бабой, которая одним взглядом хребты ломала, был сильнее любой жадности.
— Чего встали, псы? — гаркнул Греф, скрывая дрожь в голосе. — Слышали хозяйку? Разворачивай телеги! Ведём товар в болото. Серебро само в руки идёт.
Разбойники, понурив головы, потащили пленников вслед за ступой, которая бесшумно заскользила вглубь Чернолесья.
Микула в кустах едва слышно выдохнул:
— Слышала, Алёнушка? К болоту повели. К самой топи в пасть лезут.
— Слышала, дядька Микула, — Алёна крепче сжала рукоять ножа. — Идём за ними. Нам оборачиваться никак уж нельзя.
************************
Микула и Алёна пробирались следом, ступая друг другу след в след по кочкам, чтобы не хлюпнула болотная жижа. Тайга здесь стояла мёртвая: деревья кривые, в лишайниках, точно в струпьях. В самом сердце топи, где туман стоял стеной, открылось такое, от чего у Алёны дух перехватило.
Посреди трясины высилось нечто огромное, костяное, обросшее тиной и панцирем. Это был не просто дом, а целая крепость, поставленная на спину исполинской твари. Существо напоминало древнего василиска: мощные чешуйчатые лапы уходили глубоко в ил, а на широком хребте, точно на острове, громоздилась изба с пристройками и крепким двором.
Старуха остановила ступу у края гнилой воды и залихватски, по-разбойничьи свистнула. Тварь вздрогнула, по лесу пошёл гул, и исполин медленно опустился, припадая брюхом к земле, чтобы гости могли взойти на его спину.
— Загоняйте товар, чего замерли? — прикрикнула Яга на похитителей.
Греф с Прохором, крестясь и спотыкаясь, потащили пленников по костяному настилу. Детей и женщин заперли в тёмном хлеву, пристроенном к избе. Засов там был в руку толщиной, из морёного дуба. Когда дело было сделано, ведьма вынесла из сеней тяжёлый кожаный баул, в котором глухо звякнуло серебро.
— Держите, волки, — она швырнула мешок к ногам Грефа. — Здесь вдвое против того, что вы на торгу бы взяли. За кровь вашу и за страх.
Греф жадно подхватил мешок, взвесил на руке. Глаза его недобро блеснули, но на Ягу он смотреть по-прежнему опасался.
— Коли служить мне ещё надумаете, — продолжала старуха, — дорогу сами не найдёте. Вот вам путеводная нить.
Она протянула Грефу серый, пыльный клубок пряжи. Тот казался живым, шевелился в её костлявых пальцах.
— Бросите перед собой, он и выведет. А теперь убирайтесь, пока я не передумала. Мне с гостями потолковать охота.
Разбойники, не чуя ног, бросились прочь с болота, прижимая к груди серебро. Как только их шаги стихли, Яга медленно повернулась в сторону зарослей, где прятались Микула с Алёной.
— Ну, чего в сырости киснете? — проскрипела она, глядя прямо в те кусты, где затаились путники. — Выходите, коли пришли. Давно я кузнецов да стриженых девок в лесу не встречала.
Алёна почувствовала, как её пригвоздило к месту этим взглядом. Микула тяжело вздохнул, положил руку на эфес и первым вышел на свет.
— Почуяла всё же, старая, — хмуро бросил он.
*******************
Яга шла впереди, и костяной панцирь василиска под её ногами вздрагивал, точно живой. Она обернулась, мазнув по Алёне пустым взглядом белёсых глаз.
— Не кривись, девка, — проскрипела старуха, толкая дубовую дверь. — Чай, не в гости к князю пришли. Болезнь у меня такая: кабы не кровь людская да не мясо тёплое, давно бы я в прах рассыпалась. Раньше-то я знахаркой по сёлам ходила, травами да добрым словом лечила, а как на болотах осела — многое во мне поменялось. Гниль здешняя в самую душу пролезла.
Она обвела рукой горницу, и у Алёны мороз по коже продрал. Изба изнутри была точно лавка мясника, только прибранная, по-хозяйски обустроенная. Светильники на стенах из суставов людских собраны, вместо крючьев для одежды — когти чьи-то острые, а ручка у печного заслона из выбеленного черепа малого младенца вырезана. Каждый гвоздь, каждый зажим — всё из кости, всё из того, что раньше дышало.
— Я не чудовище, — бросила Яга, проходя к столу. — Я просто выживаю, как умею. Лес забирает своё, а я — своё. Малого вашего я приметила, смышлёный он. Такие долго не живут, коли их к делу не приставить.
Она кивнула на угол у печи. Там, на затоптанном медвежьем меху, сидел Ивашка. Мальчик не плакал, не звал сестру. Он сидел, скрестив ноги, и сосредоточенно перебирал золотые яблоки, что лежали в глубокой лохани. Плоды катились из рук в руки, издавая глухой, тяжёлый звон. Ивашка смотрел на них, не отрываясь, и в глазах его отражалось золото.
— Ивашка... — Алёна шагнула было к нему, но ноги стали точно свинцовые.
Мальчик даже ухом не повёл, только переложил яблоко из левой руки в правую.
— Забирайте, коли охота есть, — Яга усмехнулась, обнажив жёлтые, острые зубы. — Я своё слово держу. Похитители мне его сдали, я за него медью честной отплатила. А теперь он мне без надобности, яблоки вон золотые пусть доиграет, да и ведите на все четыре стороны. Только помните: путь назад через мои топи не каждый найдёт, даже с вашей решимостью.
Микула подошёл к Ивашке, присел на корточки, заглядывая мальцу в лицо.
— Что с ним, старая? — хмуро спросил кузнец. — Он ровно неживой.
— Душу я не трогала, — ведьма отмахнулась костлявой рукой. — Притомился малец, да яблок моих отведал. Отойдёт, как за порог выйдете. А нет — так здесь останется, кости у него ладные, крепкие будут для подсвечника.
В моём ПРЕМИУМЕ уже собрана целая библиотека таёжных триллеров, которых нет в открытом доступе. Всё самое интересное я приберёг для подписчиков. Подключайся: <<<< ЖМИ СЮДА
****
НРАВЯТСЯ МОИ ИСТОРИИ, ПОЛСУШАЙ БЕСПЛАТНО ИХ В МЕЙ ОЗВУЧКЕ!?
Я НЕ ТОЛЬКО ПИШУ НО И ОЗВУЧИВАЮ. <<< ЖМИ СЮДА
*****
ПОДДЕРЖАТЬ: карта =) 2202200395072034 сбер. Наталья Л. или т-банк по номеру +7 937 981 2897 Александра Анатольевна
!!!!!!!!!!!!!!ПЯТАЯ ЧАСТЬ <<< ЖМИ СЮДА!!!!!!!!!!!!!!!