Любовь в осаде.
Готовящийся финальный удар по Романову и Громову висел в воздухе тяжёлой, заряженной грозой тучей. В "штабе" царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаг и тихим стуком по клавиатуре. Но в самой крепости, под этой тучей, неожиданно расцвел хрупкий, упрямый сад.
Между Алисой и Кириллом не было ни бурных признаний, ни страстных объяснений. Их чувство росло в тишине . В тишине долгих ночных дежурств, когда он стоял у её двери, а она, не в силах уснуть, выходила в коридор. Они говорили мало. Говорили о простом. О том, как пахнет лес после дождя, о вкусе чая, который он приносил ей с кухни, о старых фильмах, которые он смотрел по телевизору в детдоме и в казарме. Они были двумя островами, выброшенными разными штормами на один берег, и нашли друг в друге ту самую, недостижимую для других тишину.
Он был её защитником. Но не только телом. Его спокойная, непоколебимая уверенность стала для неё щитом от нарастающего кошмара прошлого. В его присутствии дрожь в руках утихала, а ледяной ужас от осознания предательства Владимира отступал, сменяясь холодной решимостью. Для него же она стала причиной. Причиной снова почувствовать, что он защищает не объект, не задачу, а человека. Живого, ранимого, невероятно сильного. Она вернула ему смысл, выходящий за рамки слепого приказа. Он смотрел на неё, когда она, склонившись над старыми документами, искала зацепки, и в его обычно непроницаемых глазах теплилось что-то мягкое, почти отеческое и вместе с тем глубоко личное.
Однажды ночью, когда особенно давила тяжесть предстоящего, она не выдержала и, выйдя в коридор, просто молча прижалась лбом к его плечу. Он не обнял её. Не сделал лишнего движения. Просто позволил ей стоять так, и его тепло, исходившее сквозь ткань рубашки, было тем ответом, какой ей был нужен.
Марк, наблюдая за ними украдкой, испытывал странную смесь чувств, которая раздражала его своей сложностью. Ревность — острая, неожиданная. Не к Алисе как к женщине, а к той простоте и чистоте, что была между ней и его охранником. К тому, что они нашли друг в друге то, чего он, со всеми своими связями и деньгами, дать не мог. Уважение к Кириллу, который оставался верен долгу даже тогда, когда его чувства явно выходили за рамки контракта. И к Алисе, которая, пройдя через ад, не ожесточилась до конца, а нашла в себе силы довериться.
Но сильнее всего была досада. На себя. Наблюдая за этой тихой привязанностью, он вдруг с мучительной ясностью осознал, что его собственное «чувство» к Алисе не было любовью. Это была азартная жажда победы. Желание покорить «непокорную», заполучить редкий трофей, доказать себе и всему миру, что он может. Его интерес был проекцией его борьбы с отцом. Алиса была для него оружием, сложной головоломкой, ценным активом , но не человеком с хрупким, живым сердцем. Это осознание било по самолюбию, но и приносило странное облегчение.
И его взгляд, оторвавшись от пары в коридоре, невольно нашёл другую фигуру в гостиной .
Ира.
Она сидела, поджав ноги, в огромном кресле, её рыжие кудри падали на экран ноутбука. Она что-то яростно печатала, время от времени бормоча проклятия под нос. Она была полной противоположностью Алисе — шумной, взрывной, циничной до мозга костей. Она не доверяла ему ни на йоту, и каждый её взгляд был уколом. И всё же…
Он заметил, как она, не отрываясь от работы, машинально берёт его чашку с остывшим кофе и допивает её, не глядя. Как однажды, когда он просидел над схемами всю ночь и уснул за столом, она, ругаясь, накинула ему на плечи свой плед. Как её ярость была направлена не на разрушение, а на защиту — защиту подруги, защиту правды.
Между ними не было ничего. Только напряжение, колкость и взаимное недоверие. Но однажды, после особенно жаркого спора о методах слежки, он сказал что-то неожиданно точное о её прошлом, угадав по деталям, о которых она никогда не говорила. Она замолчала, уставилась на него, и в её зелёных глазах мелькнуло не злость, а шок и что-то вроде… признания. -Ты тоже можешь, — бросила она ему потом, и это прозвучало не как обвинение, а как констатация.
И в этой констатации, в этом случайном, неловком внимании друг к другу сквозь стену недоверия, пророс тот самый хрупкий, слабый росток. Ничего общего с тем, что было у Алисы и Кирилла. Это было скорее признание двух одиноких волков, вынужденных временно идти одной тропой. Он видел в ней не «подругу принцессы», а такого же бойца, закалённого жизнью, не верящего в сказки. А она, сквозь всю свою ненависть к его миру, возможно, начала видеть в нём не карикатурного мажора, а такого же заложника системы, пытающегося из неё вырваться, пусть и своими, циничными методами.
( После этого Марк более внимательно изучил " жизнь" Иры. И поразился ее стойкости. Она выстояла под всеми бурями , ветрами и камнепадами. Это достойно восхищения!)
Однажды вечером, когда Алиса и Кирилл тихо разговаривали у окна, а Ира, зевая, потягивалась, Марк, проходя мимо, не глядя, протянул ей свежесваренную чашку кофе — именно такой, крепкий и без сахара, какой она пила.
Она взяла, нахмурившись.
— Не травишь?
— Себе дороже. Ты у нас главный хакер, — парировал он, не останавливаясь.
— Правильно боишься, — пробормотала она, но чашку не поставила. И их пальцы на секунду почти соприкоснулись.
Это было ничего. Меньше чем ничего. Но в осаждённой крепости, где каждый готовился к последней битве, даже такой хрупкий росток казался чудом. Намёком на то, что после войны, если они её переживут, может быть что-то ещё, кроме памяти о крови и предательстве. Пока же это была лишь тихая перекличка душ в предгрозовой тишине.