Вот и закончились мои каникулы.
Возобнавляю публикации в прежнем режиме.
Предлагаю вам новый рассказ основанный на реальных событиях.
ПРОЛОГ- ВОСПОМИНАНИЕ.
Автомобиль плыл по осенней дороге, оставляя за собой вихри золотых листьев. В салоне пахло яблочным пирогом, тёплым воскресеньем и безмятежностью.
— Алисочка, смотри, коровки! — мама повернулась на переднем сиденье, её глаза смеялись даже без улыбки. На щеке у неё покачивался рыжий локон, вырвавшийся из косы.
Четырёхлетняя Алиса прилипла лбом к холодному стеклу, оставляя мокрые круги от дыхания. За окном мелькали поля, уже убранные, торжественные в своём осеннем убранстве. На заднем сиденье рядом бабушка что-то напевала под нос всматриваясь в осенний пейзаж за окном машины.
— Мам, а мы долго будем в лесу гулять? — спросила Алиса, уже представляя, как будет пускать кораблики из коры в ручье, как учил папа.
Как соберут букет из красивых разноцветных листьев с мамой и бабушкой. Как будет палочкой аккуратно разгребать листочки, искать грибочки.
Папа сидел за рулём, его сильные руки уверенно лежали на баранке. Он подмигнул ей в зеркало заднего вида.
— Пока не замёрзнем, зайка. Пока не нагуляемся.- Его голос был тёплым и надёжным, как стена в детской, к которой Алиса прижималась щекой, засыпая. В этом голосе не было места страху, сомнениям, всему плохому, что только могла вообразить детская душа. В этом голосе мир был цельным и безопасным.
Бабушка протянула Алисе кусочек яблочного пирога, завернутый в салфетку. Тот самый, что пёкся утром, наполняя квартиру ароматом корицы и счастья.
— На, внученька, подкрепись. Чтобы ножки в лесу не устали.
Алиса взяла пирог, липкий от варенья, и откусила. Сладкое, кисловатое, с хрустящей корочкой. Вкус этого момента навсегда отпечатался на её языке — вкус абсолютного, безусловного счастья. Она смотрела, как родители перешептываются на переднем сиденье, как папа нежно касается маминой руки, лежащей на ее колене. Смотрела, как бабушка улыбается, глядя в окно, и видит там не просто осень, а целую симфонию воспоминаний.
Она чувствовала себя центром этой вселенной. Закутанной в любовь, как в мягкий плед.
Потом был мост. Старый, каменный, перекинутый через узкую, но стремительную речку. Папа сбавил скорость, и они стали медленно проползать по нему, и Алиса увидела, как вода несёт вниз по течению жёлтые листья, словно маленькие лодочки.
— Смотри, загадывай желание! — сказала мама. — На текущую воду.
Алиса зажмурилась. Хочу, чтобы всегда было так. Чтобы всегда-всегда.
Она не успела открыть глаза.
Сначала был свет. Ослепительный, белый, режущий. Прорвавшийся из-за поворота на узкой дороге. Он заполнил собой всё — салон, лица, будущее. Он был не просто ярким. Он был окончательным.
Потом — звук. Не грохот, а именно скрежет. Длинный, мучительный, животный скрежет рвущегося металла и ломающегося стекла. Звук, который не просто слышишь ушами, а чувствуешь зубами, костями, каждой клеточкой.
Крики. Мамин — высокий, обрывающийся. Папин — короткий, сдавленный. Бабушкин стон, похожий на выдох. И свой собственный, детский, которого она даже не осознавала.
Мир перевернулся. Перестал быть вертикальным. Золотые листья за окном превратились в бешеный калейдоскоп неба, земли, асфальта. Алису швырнуло вперёд, ремень безопасности врезался в плечо, резкая боль пронзила бок. Её маленькое тело стало игрушкой в руках невидимой, злой силы.
А потом — тишина.
Не та, что бывает в лесу, когда затаишь дыхание и слушаешь. А густая, ватная, абсолютная. Тишина после взрыва. Тишина, в которой больше ничего нет. Ни смеха, ни шёпота, ни звука спиц. Оглушающая тишина.
Алиса открыла глаза. Вернее, открылся один глаз. Второй залило чем-то тёплым и липким. Она лежала на чём-то холодном и неровном. Не на сиденье. Стекло вокруг было в паутине трещин, и сквозь него она видела кусочек перекошенного неба, серого, равнодушного.
Она попыталась пошевелиться. Боль пронзила всё тело, чистая и острая. Она хотела позвать маму, но из горла вырвался только хрип.
Повернула голову, преодолевая тошноту и головокружение.
На месте мамы... было что-то другое. Что-то согнутое, неестественное, залитое красным. Рыжий локон теперь лежал в этом красном. Папа не двигался, его голова странно откинулась назад, а глаза смотрели в потолок машины, но не видели ни неба через стекло, ни её.
Бабушка...
Алиса закрыла единственный видящий глаз. Лучше не видеть. Лучше не знать. Может, это сон? Страшный сон. Сейчас она проснётся в своей кроватке, под одеялом с кроликами, и мама войдёт, сядет на край и спросит: «Что приснилось, зайка?»
Но вместо маминых шагов послышались другие — тяжёлые, быстрые, чужие. Голоса, напряжённые, перебивающие друг друга. Снова скрежет — теперь это выдирали дверь.
— Живая! Девочка живая! — крикнул чей-то мужской голос, и в нём была не радость, а лишь изумление и ужас.
Руки в перчатках вытащили её наружу, в холодный осенний воздух, который теперь пах не листьями и пирогом, а бензином, гарью и чем-то медным, сладковатым — запахом, который она потом будет ненавидеть всю жизнь.
Её положили на жёсткие носилки. Мир плыл над головой: сучья голых деревьев, лицо склонившейся над ней женщины в белом, мигающие синие огни.
В больнице было светло, слишком светло. Яркие лампы били в единственный открытый глаз. Вокруг суетились тени в белых халатах. Говорили слова, которые она не понимала: «сотрясение», «перелом», «шок».
Кто-то вытирал ей лицо чем-то мокрым и холодным. Боль отступала, превращаясь в далёкий гул, её накрывала волна ледяной усталости.
И тогда, сквозь этот гул, сквозь звон в ушах, она услышала. Чётко, ясно как приговор.
Женский голос, усталый, сочувствующий и от этого ещё более беспощадный, сказал кому-то за ширмой:
— Сиротка… Одна выжила во всей машине. Господиии! Да за что ж это ей?
Сиротка.
Слово упало в тишину её нового мира. Не объяснение, не утешение. Констатация. Факт. Оно не несло в себе тепла бабушкиных рук, надёжности папиных объятий, нежного смеха мамы. Оно несло пустоту. Оно было ключом, открывающим дверь в другую жизнь. Жизнь, где больше никогда не будет яблочного пирога по воскресеньям. Где слово «всегда» оказалось лживым. Где счастливая девочка Алиса Волкова перестала существовать, оставшись лишь болью в груди и осколком памяти в теле пятилетней Алисы Соколовой.
Она снова закрыла глаза. Не чтобы увидеть сон. А чтобы больше никогда по-настоящему не просыпаться в том мире, где её больше никто не ждёт.