Шёпот за стеной разбудил Нину Васильевну в половине седьмого. Голоса дочери и зятя она узнала сразу — но эти двое обычно до девяти из своей комнаты не выползали.
Она замерла на кровати, прислушиваясь. Слов не разобрать, только интонации: торопливые, заговорщицкие. Так не обсуждают рабочие вопросы. Так планируют.
«Странные дела», — подумала Нина Васильевна и тихо села, стараясь не скрипнуть пружинами.
Она жила в этой трёхкомнатной квартире на Профсоюзной сорок три года. Сначала с мужем и дочкой, потом только с дочкой, потом одна. А последние полгода к ней подселились Светлана с Игорем — якобы «присмотреть за мамочкой». Свою двухкомнатную они сдавали, деньги получали исправно, а сами расположились в бывшей детской.
— Мам, ты уже встала? — Светлана заглянула в комнату. Улыбка — заботливая, глаза — настороженные. — Мы тебя не разбудили?
— Разбудили, — честно ответила Нина Васильевна. — Чего в такую рань шушукаетесь?
— Да так, по работе кое-что обсуждали. — Светлана отвела взгляд. — Ты завтракать будешь? Я кашу сварила.
— Буду.
За завтраком Игорь смотрел на тёщу как-то по-особенному. Внимательно, изучающе — как смотрят на вещь, прикидывая её стоимость.
— Нина Васильевна, а вы помните, какой сегодня день? — вдруг спросил он.
— Суббота, — ответила она.
— А число?
— Четырнадцатое февраля. День влюблённых, если вы про это.
Игорь переглянулся со Светланой. Та еле заметно покачала головой — мол, не сработало.
— Просто спросил, — пожал плечами зять.
После завтрака Нина Васильевна ушла к себе и села в кресло у окна. Что-то было не так. Она чувствовала это тем самым чутьём, которое за семьдесят лет ни разу её не подводило.
Через три дня Нина Васильевна обнаружила, что её очки лежат не на тумбочке, а на кухонном столе. Она точно помнила, что оставила их у кровати — рядом с книжкой, как всегда.
— Свет, ты мои очки брала?
— Нет, мам. Ты сама их туда положила вчера вечером. Забыла?
Нина Васильевна не забыла. Она прекрасно помнила каждое своё движение: сняла очки, положила на тумбочку, выключила свет.
— Наверное, забыла, — сказала она вслух и внимательно посмотрела на дочь.
Светлана ответила взглядом, полным сочувствия. Или чего-то другого, что умело маскировалось под сочувствие.
На следующий день пропал пульт от телевизора. Нина Васильевна обыскала всю комнату — и нашла его в холодильнике. В холодильнике, между кефиром и сыром.
— Мам, ну ты даёшь, — покачала головой Светлана. — Пульт в холодильник положила. Может, тебе к врачу сходить?
— К какому врачу?
— К неврологу. Провериться, мало ли.
— Мне и так хорошо.
Но Светлана не отставала. Каждый день она находила повод напомнить матери о её «забывчивости». То ключи окажутся не в том месте, то записка с телефоном соседки исчезнет, то сахарница переедет с полки на полку.
Нина Васильевна молчала и наблюдала. Она видела, как Игорь роется в её документах, когда думает, что она спит. Видела, как Светлана фотографирует на телефон её паспорт и свидетельство о праве собственности. Видела — и понимала.
В конце февраля Светлана привела домой незнакомого мужчину в сером свитере.
— Мам, это Андрей Петрович, мой знакомый. Он врач, терапевт. Просто посмотрит тебя, ничего страшного.
— Здравствуйте, Нина Васильевна, — мужчина улыбнулся профессиональной улыбкой. — Как себя чувствуете?
— Нормально чувствую.
— Светлана говорит, у вас проблемы с памятью появились.
— Это Светлана говорит. Не я.
Андрей Петрович присел напротив неё, достал из кармана ручку и блокнот. Ни халата, ни медицинского чемоданчика, ни бейджа — ничего, что выдавало бы в нём настоящего врача.
— Давайте я вам несколько вопросов задам? Ничего сложного.
Нина Васильевна посмотрела на дочь, которая стояла в дверях с заботливым выражением на лице. На этого липового доктора без единого признака медицинского работника. И приняла решение.
— Задавайте, — согласилась она, намеренно сделав голос чуть растерянным.
— Какой сейчас год?
— Две тысячи двадцать... — она наморщила лоб. — Двадцать четвёртый? Или двадцать пятый?
— Двадцать шестой, мам, — подсказала Светлана с плохо скрытым торжеством.
— Ой, да, точно. Двадцать шестой.
Андрей Петрович что-то записал.
— А кто сейчас президент России?
Нина Васильевна уставилась на него пустым взглядом.
— Этот... как его... по телевизору всё время показывают...
— Путин, мам. Путин.
— Да-да, конечно. Путин.
— А посчитайте, пожалуйста, от ста в обратном порядке, вычитая по семь.
— Сто... девяносто три... восемьдесят шесть... — Нина Васильевна запнулась. — Семьдесят... семьдесят... я забыла, что вычитать надо.
Андрей Петрович строчил в блокноте. Светлана смотрела на мать с удовлетворением, которое даже не пыталась скрыть.
Когда «врач» ушёл, Светлана присела рядом и взяла мать за руку.
— Мамочка, не переживай. Мы с Игорем рядом, поможем. Просто нужно понять, что с тобой происходит.
— Что со мной происходит?
— Ну, забывчивость эта. Путаница. Возраст всё-таки.
— Я нормальная.
— Конечно, нормальная. Просто врачи посмотрят, назначат лечение. А пока, может, тебе не стоит одной оставаться? Вдруг что случится.
— Я сорок лет одна жила. Ничего не случалось.
— Сорок лет назад тебе было тридцать, мам. Сейчас всё по-другому.
Нина Васильевна промолчала. Она уже поняла, к чему идёт дело, но хотела убедиться окончательно.
Убедилась она через неделю.
Вечером, когда Светлана с Игорем думали, что мать спит, они разговаривали на кухне. Нина Васильевна тихонько подошла к двери своей комнаты и прислушалась. Стены в хрущёвках тонкие — каждое слово слышно.
— Андрей сказал, что справку напишет, но это будет стоить пятьдесят тысяч, — говорила Светлана.
— Пятьдесят? С ума сошёл?
— Игорь, тише. Это же документ. Ну, почти официальный.
— И что дальше?
— Дальше идём в суд, признаём её недееспособной, я становлюсь опекуном. А потом продаём эту трёшку, гасим кредиты и покупаем ей однушку где-нибудь за МКАДом.
— А она согласится?
— Игорь, ты вообще слушаешь? Если она недееспособная — её согласие не требуется. Я опекун, я решаю.
— Хитро.
— Не хитро, а разумно. У нас два кредита висят, машина в залоге. А тут трёшка на Профсоюзной — двадцать миллионов минимум. Продадим, купим ей однушку за четыре, остальное себе.
— А если она в суде нормальной окажется?
— Не окажется. Андрей справку напишет, мы ещё пару свидетелей найдём из соседей. Скажут, что путается, имена забывает. Никто разбираться не будет — ей семьдесят лет, какие вопросы.
— Ладно, действуй. Только я в этом официально не участвую.
— Не бойся. Я всё сама.
Нина Васильевна вернулась к кровати и легла. Сердце билось ровно, руки не дрожали. Она испытывала странное спокойствие — как будто все разрозненные кусочки наконец сложились в картину.
Значит, вот оно что. Родная дочь решила сдать мать в утиль ради квадратных метров. Та самая дочь, которую она вырастила одна после смерти мужа. Которой отдала всё, что могла. Которая теперь смотрит на неё и видит не человека — а препятствие между собой и двадцатью миллионами.
Нина Васильевна лежала и думала. Не о предательстве, не о боли. Она думала о том, что делать дальше.
Утром она позвонила сестре.
— Люся, ты занята?
— Для тебя — нет. Что случилось?
— Нужно поговорить. Приедешь?
— Через час буду.
Людмила Васильевна была младше сестры на четыре года. Жила в однокомнатной квартире на другом конце Москвы, до шестидесяти пяти работала бухгалтером, теперь сидела на пенсии. Со Светланой они никогда не ладили — племянница считала тётку «жадной и себе на уме».
— Нина, ты чего такая серьёзная? — спросила Людмила, едва войдя в квартиру.
— Пойдём ко мне. Поговорим.
Они закрылись в комнате, и Нина Васильевна рассказала сестре всё: про перекладывание вещей, про липового врача, про подслушанный разговор.
— Вот негодяи, — выдохнула Людмила. — Я всегда чувствовала, что Светка с гнильцой, но чтобы так...
— Люся, не надо.
— Надо. Тебя родная дочь за слабоумную держит и квартиру отжать хочет. Это как называется?
— Это называется «жизнь».
— Жизнь. И что делать собираешься?
Нина Васильевна помолчала.
— У меня есть план. Ты поможешь?
— Конечно. Говори.
Нина Васильевна изложила свой замысел. Людмила слушала — сначала хмурилась, потом начала улыбаться, а под конец тихо рассмеялась.
— Нина, ты гений.
— Не гений. Просто жизнь научила.
— Одного не понимаю. Почему мне? Я же тебе всю жизнь завидовала, ты знаешь. И квартире, и Вите покойному, и даже Светке — хоть она и такой оказалась.
— Потому что ты честная, Люся. Завидовала — но никогда исподтишка не гадила. А Светка не завидует. Она просто берёт. Без спросу, без совести.
— Это да, — кивнула Людмила. — Ладно, согласна. Когда начинаем?
Следующие две недели Нина Васильевна продолжала играть роль выживающей из ума старухи. Путала имена, «забывала» выключить плиту, дважды «потерялась» в собственном подъезде.
— Мам, ты где была? — Светлана нашла её на площадке между этажами. — Я тебя полчаса ищу!
— Я... не помню. Куда-то шла.
— В халате? На лестницу в халате вышла?
— А разве я в халате?
Светлана вздохнула и повела мать домой. Игорь посмотрел на тёщу с плохо скрытым раздражением.
— Свет, это уже ненормально. Её реально лечить надо.
— Андрей справку написал. В понедельник подаём заявление в суд.
— Наконец-то.
Нина Васильевна сидела в своей комнате и слышала каждое слово. И улыбалась.
В субботу Светлана устроила «семейный разговор».
— Мам, нам нужно поговорить.
— О чём?
— О твоём здоровье. Мы с Игорем очень волнуемся. Ты в последнее время сильно сдала.
— Сдала?
— Забываешь всё, путаешься. Врач говорит, это признаки... ну, ты понимаешь.
— Нет. Не понимаю.
— Деменции, мам. Возрастных изменений.
Нина Васильевна изобразила испуг.
— Деменции? Это когда люди с ума сходят?
— Не совсем. Когда память ухудшается, мышление. Но не волнуйся, мы рядом.
— И что мне делать?
— Мы думаем, тебе лучше не жить одной. Эта квартира слишком большая, ты не справляешься. Может, переедешь куда-нибудь поменьше?
— Куда?
— Мы подыскали вариант. Однокомнатная в Бутово. Тихий район, поликлиника рядом.
— А эту квартиру?
— Продадим. Тебе же деньги нужны — на лечение, может, на сиделку.
— А вы?
— Мы будем навещать. Помогать.
Нина Васильевна посмотрела на дочь. На её заботливое лицо, на участливые глаза, за которыми пряталась холодная расчётливость.
— Ладно, — сказала она тихо. — Если вы так решили.
Светлана просияла.
— Вот и умница! Я знала, что ты поймёшь. На следующей неделе сходим к нотариусу, оформим доверенность, и я всем займусь.
— Доверенность?
— Чтобы я могла от твоего имени документы подписывать. Ты же сама не справишься.
— А-а. Понятно.
В понедельник Светлана потащила мать к нотариусу — в частный кабинет в новом бизнес-центре.
— Мам, это очень хороший нотариус, проверенный.
— Хорошо.
Нотариус оказался мужчиной лет сорока пяти в дорогом костюме. Он посмотрел на Нину Васильевну оценивающе — как смотрят на товар.
— Значит, вы хотите оформить доверенность с правом распоряжения недвижимостью на вашу дочь?
— Да, — ответила за мать Светлана. — Маме уже трудно заниматься документами.
— Понимаю. Нина Васильевна, вы согласны передать дочери право распоряжения вашей квартирой?
Нина Васильевна молчала, глядя в стол.
— Мам, тебя спрашивают.
— А? Что?
— Согласна ли ты, чтобы я занималась твоей квартирой?
— Квартирой? Какой квартирой?
Нотариус нахмурился.
— Светлана Викторовна, ваша мать адекватно воспринимает происходящее?
— Конечно! Просто волнуется. Мам, соберись.
— Я собралась. Просто не понимаю, о чём речь.
— О квартире на Профсоюзной. Твоей квартире. Ты разрешаешь мне её продать?
— Продать? Зачем продавать?
Светлана начала раздражаться.
— Мы же вчера обсудили! Ты переезжаешь в однушку, а эту продаём.
— Я никуда не переезжаю. Хочу дома жить.
— Мам, мы же договорились!
— Не помню такого.
Нотариус постучал пальцами по столу.
— Светлана Викторовна, я не могу оформить доверенность, если доверитель не понимает суть сделки. Это противозаконно.
— Но у неё диагноз! Вот справка.
Она достала из сумки бумагу. Нотариус взял, посмотрел.
— Частный врач?
— Да.
— Это не является официальным медицинским заключением. Для признания гражданина недееспособным требуется решение суда на основании судебно-психиатрической экспертизы в государственном учреждении.
— Я знаю, мы подали заявление. Но пока суд...
— Пока суд не вынес решение, ваша мать дееспособна. И, судя по тому, что я слышу, она ясно выражает нежелание продавать квартиру.
— Она просто не понимает!
— Она сказала: «Хочу дома жить». Это вполне чёткая позиция.
Светлана побагровела.
— Вы отказываетесь нам помочь?
— Я отказываюсь совершать действия, которые могут быть квалифицированы как содействие мошенничеству в отношении пожилого человека.
— Какое мошенничество?! Это моя мать!
— Именно. Ваша мать, которая сидит здесь и говорит, что не хочет продавать квартиру. Рекомендую обсудить этот вопрос дома.
Светлана схватила Нину Васильевну за руку.
— Пойдём. Найдём другого нотариуса.
Дома Светлана не сдержалась.
— Мам, ты специально? Специально меня позоришь?
— Я ничего не понимаю, доченька.
— Не понимаешь? А как же ты тогда живёшь, если ничего не понимаешь?
Игорь оттащил жену в сторону.
— Свет, не кричи на неё. Толку-то.
— А что делать? Нотариус отказал, суд будет ещё месяц, а деньги нужны сейчас.
— Подождём. Никуда не денется.
— Ты не понимаешь! Если она в суде такое устроит — откажут. Судья посмотрит: нормальная бабка, зачем её в недееспособные записывать.
— Справку же дадут на экспертизе.
— А если не дадут? Андрей не государственный эксперт, его бумажку к делу не подошьёшь.
Нина Васильевна слушала из своей комнаты. Дверь была приоткрыта — каждое слово долетало отчётливо.
— Надо ей что-нибудь успокоительное подмешивать в еду, — предложил вдруг Игорь. — Чтобы на экспертизе точно заторможенной выглядела.
— Ты в своём уме? Это уголовное дело.
— Никто не узнает. Валериана там, снотворное какое-нибудь...
— Нет, я на такое не пойду. Попробуем через знакомых в больнице договориться насчёт экспертизы. У меня есть контакт.
— Действуй.
Нина Васильевна закрыла глаза. Подмешивать в еду. Вот до чего дошло. Родная дочь готова травить мать ради квадратных метров.
Она достала из тумбочки телефон и набрала сестру.
— Люся, всё идёт по плану. Готовься. Скоро твой выход.
Восьмое марта выпало на воскресенье. Светлана с утра изображала праздничное настроение.
— Мам, с праздником!
— Спасибо, доченька.
— Мы с Игорем решили тебя порадовать. Сегодня придёт гость — очень важный человек.
— Какой гость?
— Нотариус. Другой, не тот, что в прошлый раз. Этот всё понимает.
— Зачем нотариус?
— Оформить документы на квартиру. Чтобы я могла тебе помочь.
— А, да-да. Помню.
Светлана заметно повеселела.
В два часа в дверь позвонили. На пороге стоял представительный мужчина с портфелем.
— Здравствуйте, я Виктор Семёнович, нотариус. Светлана Викторовна звонила.
— Проходите, — засуетилась Светлана. — Мама в комнате.
Нина Васильевна вышла в гостиную. Нотариус уже расположился за столом, Игорь сидел рядом с видом победителя.
— Нина Васильевна, присаживайтесь, — нотариус указал на стул. — Нам нужно кое-что обсудить.
— Хорошо.
— Ваша дочь хочет оформить на себя право распоряжения вашей недвижимостью. Вы согласны?
Нина Васильевна молчала. Светлана подсела к ней, взяла за руку.
— Мам, ты же согласна? Мы всё обсудили.
Нина Васильевна посмотрела на дочь долгим взглядом. Потом перевела глаза на нотариуса.
И вдруг заговорила совсем другим голосом — ясным и твёрдым.
— Виктор Семёнович, у вас диктофон есть?
Нотариус опешил.
— Есть. На телефоне.
— Включите, пожалуйста. Я хочу сделать заявление.
Светлана замерла.
— Мам, ты что?
— Помолчи, Света. Я говорю.
Нотариус включил запись. Нина Васильевна выпрямила спину.
— Я, Соколова Нина Васильевна, тысяча девятьсот пятьдесят шестого года рождения, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, заявляю следующее. В течение последних двух месяцев моя дочь, Громова Светлана Викторовна, и её муж, Громов Игорь Николаевич, предпринимали действия с целью признать меня недееспособной и завладеть моей квартирой.
— Мам, что ты несёшь?! — Светлана вскочила.
— Сядь. Я не закончила. Они создавали видимость моей якобы деменции, перекладывая вещи и убеждая меня, что я забываю. Они привели человека, представившегося врачом, который выдал заведомо ложную справку о когнитивных нарушениях. Они обсуждали возможность давать мне седативные препараты перед медицинской экспертизой. Люся, входи.
Дверь открылась. В комнату вошла Людмила Васильевна.
— Здравствуй, племянница, — сказала она Светлане. — Давно не виделись.
— Тётя Люда?! Ты что здесь делаешь?
— Присутствую при историческом моменте. Нина, продолжай.
Нина Васильевна кивнула.
— Виктор Семёнович, неделю назад я в присутствии другого нотариуса оформила договор дарения моей квартиры в пользу моей сестры, Соколовой Людмилы Васильевны. С сохранением за мной права пожизненного проживания.
Светлана открыла рот — и не смогла произнести ни слова.
— То есть, — продолжила Нина Васильевна, — эта квартира мне более не принадлежит. Мне принадлежит только право здесь жить. Так что оформлять на неё доверенность не имеет никакого смысла.
— Ты... ты отдала квартиру тётке? — наконец выдавила Светлана. — Этой... этой...
— Честной женщине, которая никогда не пыталась меня обмануть.
— Мам, но я же твоя дочь! Это моё наследство!
— Было бы твоим, если бы ты вела себя по-человечески. Но ты решила не ждать. Решила запереть меня в какой-нибудь богадельне на окраине, пока я ещё жива. Что ж, получай.
Игорь вскочил.
— Это незаконно! Мы обжалуем! Она недееспособна, она не могла подписать такой договор!
— Я полностью дееспособна, — спокойно ответила Нина Васильевна. — И могу это подтвердить документально. Перед сделкой я прошла освидетельствование у психиатра в государственной поликлинике. Заключение — здорова. Виктор Семёнович, вы видите, что я в ясном сознании?
Нотариус, который всё это время сидел с приоткрытым ртом, медленно кивнул.
— Вижу. Вы говорите чётко и логично.
— Благодарю. А теперь, если не затруднит, выключите запись и уходите. Полагаю, мои дочь и зять больше не нуждаются в ваших услугах.
После ухода нотариуса в квартире повисла тишина. Светлана сидела на диване, уставившись в пол. Игорь мерил комнату шагами.
— Ты всё подстроила, — сказала наконец Светлана. — С самого начала знала.
— Не подстроила. Отреагировала.
— Когда ты поняла?
— В первый же день, когда вы решили, что можете меня обвести вокруг пальца. Я не слабоумная, Света. Я сорок лет на заводе отработала, начальником цеха была. Думаешь, не вижу, когда меня держат за дуру?
— Почему сразу не сказала?
— А что бы это изменило? Ты бы извинилась? Или просто стала действовать осторожнее?
Светлана не ответила.
— Вот видишь.
— Мам, у нас долги. Два кредита, машина в залоге. Мы не выберемся.
— Это не моя проблема. Когда влезали в долги — меня не спрашивали.
— Я думала, потом расплатимся...
— Потом. Когда я умру и тебе достанется квартира. Только ты торопилась.
— Мам, прости.
— Поздно, Света.
Людмила вышла из кухни.
— Нина, чаю?
— Да, Люся, завари. А вы, — она посмотрела на дочь и зятя, — собирайте вещи.
— Что?
— Собирайте вещи и возвращайтесь в свою квартиру.
— Мам, сейчас же праздник...
— Праздник закончен, доченька. По крайней мере, для тебя.
Игорь остановился.
— Нина Васильевна, давайте поговорим как взрослые люди.
— Мы уже поговорили.
— Но куда мы сейчас поедем? Там квартиранты.
— Ваши проблемы. Разбирайтесь.
Светлана встала.
— Мам, ты не можешь так. Я твоя дочь.
— Ты моя дочь, которая хотела признать меня безумной и отобрать квартиру. Поэтому — могу.
— Но тётя Люда... она же тебя использует. Она всегда тебе завидовала!
— Завидовала — и честно в этом признавалась. А ты любила — и врала. Знаешь, что хуже?
Светлана отвернулась. Игорь взял её за руку.
— Пойдём, Свет. Бесполезно.
Они ушли собирать вещи. Нина Васильевна осталась сидеть. Людмила принесла чай.
— Нина, ты как?
— Нормально.
— Не жалеешь?
— О чём?
— Что так с ней. Всё-таки дочь.
Нина Васильевна помолчала.
— Жалею, что она такой выросла. О том, что сделала — нет.
— Она может оспорить дарение. Скажет — под давлением подписала.
— Пусть попробует. Документы в порядке, психиатрическое освидетельствование пройдено в государственной клинике.
— Всё продумала.
— Жизнь научила.
Через час Светлана с Игорем стояли в прихожей с сумками. Светлана плакала.
— Мам, неужели это всё? Ты меня больше не хочешь видеть?
Нина Васильевна подошла к ней.
— Света, я семьдесят лет прожила. Пережила голодные годы, перестройку, девяностые. Мужа похоронила, дочь одна вырастила. Много чего видела. Но чтобы родной ребёнок так поступил — не ожидала.
— Мам, прости. Не знаю, что на меня нашло. Долги эти, Игорь давил...
— Не сваливай на Игоря. Он тебе не приказывал — поддерживал твою идею.
Игорь стоял с каменным лицом.
— Уходите, — сказала Нина Васильевна. — Мне надо побыть одной.
Дверь закрылась. Людмила выглянула из кухни.
— Ушли?
— Ушли.
— Ещё чаю?
— Давай.
Они сидели на кухне вдвоём и молчали. Наконец Людмила спросила:
— Нина, ты правда хочешь, чтобы квартира мне досталась?
— Правда.
— Почему? У тебя же внучка есть, Светина дочь.
— Маша в Питере, у неё своя жизнь. Захочет — приедет. Не захочет — значит, яблоко от яблони.
— А если Светка её настроит?
— Значит, настроит. Я своё дело сделала.
Людмила покрутила чашку в руках.
— Нина, обещаю: пока ты жива — эта квартира твой дом. Я сюда не сунусь без твоего желания.
— Знаю, Люся. Потому тебя и выбрала.
— А потом?
— Потом — твоё право. Продавай, живи, сдавай.
— Не жалко?
Нина Васильевна посмотрела на сестру.
— Жалко было бы, если б Светке досталось. Она бы не ценила. Продала, прожила деньги — и через пять лет в той же яме. А ты — другое дело.
— Почему?
— Потому что всю жизнь в однушке прожила и знаешь цену квадратным метрам. Не разбазаришь.
Людмила усмехнулась.
— Изучила ты меня.
— А то.
Вечером позвонила внучка Маша.
— Бабушка, это правда?
— Здравствуй, Машенька. Что именно?
— Мама говорит, ты отдала квартиру тёте Люде и выгнала их на улицу.
— Не совсем так. Я подарила квартиру Люсе — это правда. А родителей твоих попросила вернуться в их собственное жильё.
— Но почему?
Нина Васильевна вздохнула.
— Это долгая история. Хочешь — приезжай, расскажу.
— Мама говорит, ты с ума сошла.
— Мама много чего говорит. Приедешь — сама увидишь.
Пауза.
— Бабушка, я не знаю, что думать.
— И не надо сейчас думать. Просто приезжай, когда захочешь. Я всегда тебе рада.
Маша повесила трубку. Людмила, слышавшая разговор, покачала головой.
— Настроила уже.
— Похоже.
— Обидно?
— Немного. Но что поделаешь.
— А если Маша не разберётся?
— Значит, не разберётся. Детей не выбирают. И внуков тоже.
Людмила встала.
— Ладно, пойду. Завтра загляну.
— Хорошо.
На пороге обернулась:
— Нина, а ты знаешь, что скоро Прощёное воскресенье? Может, придёт прощения просить?
Нина Васильевна пожала плечами.
— Может. А может, нет. Её выбор.
— А ты простишь?
— Не знаю, Люся. Честно — не знаю.
В Прощёное воскресенье Нина Васильевна с утра сходила в церковь. Поставила свечку за упокой мужа, помолилась за здравие дочери — несмотря ни на что.
Весь день ждала звонка или визита. Не дождалась.
Вечером позвонила Людмила.
— Не приходила?
— Нет.
— Ну и бог с ней. Ты как?
— Нормально.
— Не обманываешь?
— Немного обманываю.
— Держись, Нина. Ты всё правильно сделала.
— Знаю. Просто тяжело.
— Тяжело, когда дети предают. Самое тяжёлое.
— Ты-то откуда знаешь? У тебя детей нет.
— Зато есть глаза и уши. И сестра, которая вырастила... ну, сама понимаешь.
— Люся.
— Ладно, молчу.
Нина Васильевна помолчала.
— Может, я виновата. Неправильно воспитала.
— Ерунда. Ты всё для неё делала. Она сама выбрала, какой быть.
— Может быть.
После разговора Нина Васильевна легла спать. Впервые за много недель заснула спокойно.
Март прошёл тихо. Светлана не звонила. От Маши пришло одно сообщение: «Бабушка, мне нужно время всё обдумать».
Нина Васильевна ответила: «Конечно, Машенька. Жду».
Людмила заходила через день — приносила продукты, помогала по хозяйству. Квартира, прежде казавшаяся тесной из-за дочери с зятем, снова стала просторной и спокойной.
В конце марта пришло письмо от адвоката. Светлана подала иск об оспаривании договора дарения — якобы мать была введена в заблуждение.
— И что теперь? — спросила Людмила.
— Будет суд. Будет экспертиза. Разберутся.
— Не боишься?
— Нет. Документы в порядке.
— А вдруг?..
— Никаких «вдруг», Люся. Семьдесят лет прожила — научилась и в людях разбираться, и в бумагах.
Людмила усмехнулась.
— Ты всегда была самой умной в нашей семье.
— Не самой умной. Самой осторожной.
Суд состоялся в апреле. Светлана пришла с адвокатом, Нина Васильевна — с Людмилой и молодым юристом из бесплатной консультации.
— Ваша честь, моя доверительница утверждает, что её мать в момент совершения сделки находилась в состоянии, исключающем способность понимать значение своих действий, — говорил адвокат Светланы.
— На чём основано это утверждение?
— На справке о начальной стадии когнитивных нарушений.
Судья посмотрела на бумагу.
— Справка выдана частнопрактикующим терапевтом. Это не заключение психиатрической экспертизы и не может служить доказательством недееспособности.
— Мы просим назначить судебно-психиатрическую экспертизу.
— У ответчицы имеется заключение государственного психиатра, выданное за день до совершения сделки. Согласно этому заключению, Соколова Нина Васильевна полностью дееспособна.
Светлана вскочила.
— Ваша честь, она симулировала! Специально притворялась больной, чтобы потом меня обвинить!
Судья подняла бровь.
— То есть вы утверждаете, что ваша мать притворялась недееспособной?
— Да!
— Но тогда она дееспособна. И сделка законна.
Светлана осеклась. Адвокат сделал страдальческое лицо.
— Моя доверительница хотела сказать...
— Я слышала. В удовлетворении иска отказать. Договор дарения остаётся в силе.
После суда Светлана догнала мать на улице.
— Мам, подожди.
Нина Васильевна остановилась.
— Что тебе?
— Поздравляю. Ты победила.
— Это не соревнование.
— Для тебя — нет. Для меня — да. И я проиграла.
— Ты проиграла, когда решила обмануть родную мать.
Светлана помолчала.
— Я была неправа. Знаю.
— Хорошо, что знаешь.
— Мам, можно к тебе прийти? Просто поговорить?
Нина Васильевна посмотрела на дочь. На её измученное лицо, на тени под глазами.
— Приходи. Если хочешь.
— Когда?
— Когда будешь готова.
Она развернулась и пошла к машине, где ждала Людмила.
— Что хотела?
— Поговорить.
— И ты?
— Сказала — пусть приходит.
— Нина, ты её опять впустишь?
— Посмотрим.
Машина тронулась. Нина Васильевна смотрела в зеркало на фигуру дочери, застывшую на тротуаре.
Светлана пришла через неделю. Одна, без подарков, без оправданий.
— Мам, я хотела сказать...
— Садись.
Сели на кухне друг напротив друга. Как когда-то давно, когда Светлана была маленькой.
— Мам, я всё испортила. Понимаю.
— Понимаешь?
— Да. Думала только о деньгах, о долгах. О тебе — не думала.
— Ты думала обо мне. Как о помехе.
Светлана вздрогнула.
— Да. Ты права.
— И что изменилось?
— Не знаю. Может, ничего. Просто хочу, чтобы ты знала — мне стыдно.
Нина Васильевна молчала.
— Мам, скажи что-нибудь.
— Что ты хочешь услышать?
— Что простила. Или хотя бы когда-нибудь простишь.
— Простить — не значит забыть. То, что ты сделала, останется.
— Знаю.
— Ты хотела упрятать меня в психушку, отобрать квартиру и выбросить на окраину. Свою мать. Которая тебя родила, вырастила, всё отдала.
— Знаю, мам.
— И ты хочешь, чтобы я это забыла?
— Нет. Хочу, чтобы дала шанс.
— Какой?
— Стать лучше. Доказать, что я не такая.
Нина Васильевна встала, включила чайник.
— Чай будешь?
— Буду.
Заварила, поставила чашки.
— Света, я тебя не гоню. И не запрещаю приходить. Но квартиру ты не получишь. Никогда.
— Поняла.
— И если приходишь только затем, чтобы со временем вернуть доверие и снова попытаться — лучше уходи сейчас.
— Мам, не для этого.
— Посмотрим.
Пили чай молча. За окном светило весеннее солнце.
Нина Васильевна знала: некоторые вещи нельзя исправить. Можно только жить дальше — с тем, что есть.
Людмила зашла вечером.
— Была?
— Была.
— И как?
— Плакала, извинялась.
— А ты?
— Чаем напоила.
— Нина, ты святая.
— Нет, Люся. Просто мать.
Людмила села рядом.
— Что дальше?
— Жить. Как жила.
— А со Светкой?
— Время покажет.
Людмила хмыкнула.
— Веришь ей?
— Нет.
— Тогда зачем пустила?
Нина Васильевна помолчала.
— Потому что она моя дочь. Плохая, жадная, глупая — но моя. Не могу просто отвернуться.
— Можешь. Имеешь право.
— Право имею. Желания нет.
Людмила покачала головой.
— За это я тебе всегда завидовала. За способность прощать.
— Я не прощаю. Просто не умею ненавидеть.
— Это одно и то же.
— Нет, Люся. Совсем не одно.
Прошёл год.
Светлана приходила раз в неделю. Привозила продукты, помогала по дому. Игорь больше не появлялся — развелись осенью.
— Он меня бросил, когда понял, что денег не будет, — рассказывала Светлана. — Оказывается, никогда не любил. Только твою квартиру.
— А ты его?
— Тоже нет, наверное. Просто привыкла.
Нина Васильевна смотрела на дочь и видела в ней себя молодую — растерянную, напуганную.
— Свет, ты справишься.
— Думаешь?
— Знаю.
Маша приехала в декабре. Привезла мужа и новость о беременности.
— Бабушка, хотим назвать дочку в твою честь.
— Нина? — удивилась та.
— Да. Если не против.
— Конечно, не против.
Она обняла внучку и почувствовала, как что-то оттаивает внутри. Не всё потеряно. Не всё.
Восьмого марта следующего года Нина Васильевна сидела за праздничным столом. Рядом — Людмила, Светлана, Маша с мужем и маленькая Ниночка, которой исполнилось три месяца.
— Мам, с праздником, — Светлана подняла бокал с соком. — Спасибо, что ты есть.
— Спасибо, что вы есть.
Людмила подмигнула сестре.
— Нина, помнишь, как год назад ты её выгнала прямо на Восьмое марта?
— Тётя Люда, ну зачем? — покраснела Светлана.
— Затем, чтобы не забывала. История поучительная.
— Не забуду. Никогда.
Нина Васильевна посмотрела на свою семью — странную, неидеальную, со своими тайнами и обидами. На сестру, которая всю жизнь ей завидовала, но оказалась надёжнее дочери. На дочь, которая предала, но вернулась. На внучку, которая сначала отвернулась, а потом поняла.
Всё сложилось не так, как она планировала. Но сложилось.
И, может быть, этого достаточно.