- Моя жена — ставка в нашей игре», — хвастался олигарх. Он не знал, что жена все слышит. Он поставил на кон жену в пьяной игре в карты с друзьями...
Дверь в бильярдную была тяжелой, из массива дуба, но она не глушила звуки. Оттуда вырывались взрывы грубого смеха, звон бокалов, густой мужской говор. Алиса приложила ладонь к полированной древесине, чувствуя ее холод. Еще секунда тишины. Еще один глоток воздуха, который казался жидким, как вода. Она вошла.
Дым сигар ударил в ноздри едкой волной. Воздух был плотным, насквозь пропитанным алкоголем, дорогим парфюмом и мужским потом. В центре, под низко свисающей бронзовой люстрой, стоял зеленый сукно стола. Виктор, ее муж, нависал над ним, выцеливая шар. Его массивная фигура в шелковой рубашке, расстегнутой на три пуговицы, казалась центром вселенной.
— А, смотрите-ка кто к нам пожаловал! — хрипло произнес один из гостей, которого все звали «Волк». — Прелесть наша вышла погреться.
Алиса почувствовала, как три пары глаз медленно, оценивающе поползли по ней, от каблуков до собранных в тугой пучок волос. Она сжала руки в замок перед собой.
— Виктор, извини, что отвлекаю, — голос ее прозвучал тоньше, чем она хотела. — Завтра суббота. Нужно ли что-то особенное к завтраку? Или…
Виктор даже не повернул головы. Он сделал удар. Шар громко щелкнул, покатился, неудачно стукнулся о борт. Он выпрямился, лицо его стало мрачным.
— Кто тебя, дрянь, сюда звал? — его голос, низкий и резкий, перекрыл все другие звуки. В комнате стало тихо. — Мы тут дела решаем, а ты со своими дурацкими вопросами.
— Я просто… — начала Алиса, чувствуя, как жар стыда заливает щеки.
— «Я просто»! — передразнил он ее, карикатурно сжав губы. Он медленно положил кий на стол и повернулся к ней во весь рост. — Ты что, думаешь, мне кроме твоих яичниц и борщей в голове ничего нет? Иди отсюда. Не позорь меня.
«Волк» тихо засмеялся. «Акула», низкий и толстый, попыхтел сигарой, наблюдая за спектаклем. Третий, «Скат», с холодными глазами, просто смотрел, как на вещь.
— Виктор, пожалуйста, гости могут… — она сделала шаг назад, к двери, пытаясь сохранить остатки достоинства.
Это было ошибкой.
Он рванулся к ней быстрым, хищным движением. Не с целью ударить, нет. Он просто встал так близко, что она почувствовала запах дорогого коньяка и его тела. Он наклонился, и его шепот, шипящий и ядовитый, был слышен всем.
— Закрой свой вонючий рот. Слышишь? Закрой. И свали. В свою конуру. На свою шелковую подушку. Чтобы духа твоего тут не было. А то я тебе, сска, так устрою… Мама не горюй. Поняла?
Каждое слово было как пощечина. Алиса не дышала. Слезы, предательски горячие, выступили на глазах, но она моргнула, отправив одну соленую каплю скатиться по щеке. Она кивнула, не в силах вымолвить ни звука.
— Вон! — крикнул он уже громко, указывая пальцем на дверь.
Она развернулась и вышла. Шаги ее по мраморному полу коридора были быстрыми и неслышными, как у испуганного зверька. Дверь в их общую спальню захлопнулась за ней с тихим щелчком. Она прислонилась к ней спиной, словно баррикадируясь от всего мира, и медленно сползла на пол.
Тогда и пришли рыдания. Глухие, разрывающие горло, бесшумные. Она закусила кулак, чтобы не закричать. Тело тряслось в мелкой, неконтролируемой дрожи. «Вонючий рот… Конура… Мама не горюй…» Слова крутились в голове, смешиваясь со смехом его друзей, с их взглядами.
Она доползла до туалетного столика, умылась ледяной водой. В зеркале смотрело на нее чужое лицо: бледное, с красными глазами, с губами, поджатыми от боли. Вещь. Красивая, дорогая вещь в золотой клетке. Так он ее называл, когда был в хорошем настроении. «Моя самая красивая вещица».
Ее взгляд упал на изящную шкатулку, стоявшую на полке. Подарок матери. Единственное, что он не смог выбросить, потому что не заметил. Алиса открыла ее, отодвинула бархатный футляр для украшений. На дне лежал старый, маленький диктофон. Батарейки, которые она меняла раз в полгода, все еще были в нем.
Она взяла его в руки, как талисман. Нажала кнопку записи. Голос ее дрожал, был хриплым от слез.
«Сегодня… сегодня хуже обычного. Он как зверь. Особенно когда они все вместе. „Волк“, „Акула“, „Скат“… Они как стая. Он их вожак. Он должен показать свою силу. На мне…»
Она замолчала, прислушиваясь к тишине. Издалека доносился приглушенный грохот мужского хохота.
«Он сказал… сказал закрыть мой вонючий рот. Убежать в конуру. Я так и сделала. Я всегда так делаю. Почему? Мама, почему я не могу… почему я не ушла в тот самый первый раз?»
Она выключила запись, прижала холодный корпус диктофона ко лбу. Нужно было пить воду. Горло горело. Она встала, подошла к двери, приоткрыла ее. Коридор был пуст. Тишина. Может, они ушли? Нет, слишком рано.
Она краем выскользнула и направилась к небольшой кухне для прислуги на другом крыле. Проходя мимо приоткрытой двери в кабинет, она замерла. Оттуда доносился голос Виктора, густой, заплетающийся от выпитого.
— …Надоела, братцы, как горькая редька. Ни ума, ни огня. Кукла.
Сердце Алисы упало и забилось где-то в районе пяток. Она прижалась к стене.
— Что, Витя, разонравилась игрушка? — это был голос «Акулы», скрипучий. — А вид-то первосортный.
— Вид… вид он один и остался. А внутри пусто. Как банка из-под икры. Съел— и в мусорку. А я не выбросил ещё, стоит, пылится.
Хохот. Звон бокалов.
— Так выброси, — равнодушно бросил «Скат».
— Выбросить — не царское дело, — с напускной важностью сказал Виктор. Потом его тон изменился, в нем появился азарт, скверная, пьяная игра. — Давайте в картишки, а? Скучно стало. Скрасим вечер! Ставка… ставка — право провести с ней ночь.
Алиса зажмурилась. Мир поплыл. Она ухватилась за косяк двери, чтобы не упасть.
— Ого! — свистнул «Волк». — Серьезно?
— Абсолютно, — Виктор говорил четко, отчеканивая каждое слово. — Я проиграю — ваш приз. На троих, что ли… жребий кинуть. Вы проиграете — ваш этот дурацкий курортный бизнес на Бали мой. Он мне и так нужен.
— Она что, согласится? — усомнился «Акула».
Громовый, циничный хохот Виктора.
— Она? Да она вообще ни хрена не поймет! Утром скажу, что друг остался ночевать, с похмелья. Она кивнет и сделает кофе. Она вещь, я ж говорю. Вещи не спрашивают.
«Вещь. Вещь. Вещь». Слово застучало в висках молотком. Алиса почувствовала приступ тошноты. Она оттолкнулась от стены и побежала. Не к кухне. Обратно. В спальню. Дверь захлопнулась.
Она металась по комнате, руки дрожали, дыхание сбивалось. Звонить? Кому? Охрана смотрела на него, как на бога. Полиция? Смешно. Подруга? У нее не было подруг. Он изолировал ее ото всех.
Ее взгляд снова упал на диктофон. Он лежал на кровати, где она его бросила. Мысль родилась мгновенно, отчаянная и ясная. Она схватила его, выскочила обратно в коридор. Теперь она двигалась как тень, бесшумно. Она подкралась к двери кабинета, опустилась на колени. Под массивной дубовой дверью была щель. Туда просачивался свет и голоса.
Она протянула руку с диктофоном, поднесла его почти вплотную к щели. Большой палец нажал кнопку записи. Красный огонек замигал в темноте, как крошечное, яростное сердце.
— Ну что, господа, решено? — гремел голос Виктора. — Преферанс, как в старые добрые? «Акула», тасуй, ты у нас мастер.
— Да уж, поиграем, — откликнулся «Акула». — Интересную ты ставку придумал, Медведь. Живую.
— Самая азартная, — сказал «Волк».
— Тогда поехали, — холодно заключил «Скат». — Сдавай. Приз того стоит.
И снова смех. Грубый, самодовольный, бесчеловечный.
Алиса сидела на холодном полу, прижав диктофон к щели, и слушала, как ее жизнь, ее тело, ее достоинство превращаются в разменную монету в пьяной игре. Слез уже не было. Было только леденящее, абсолютное пустое пространство внутри и тихий щелчок механизма, запечатлевающего ад на магнитную ленту.
Алиса заперлась в спальне на ключ. Это было бессмысленно — у Виктора был дубликат, и он бы вышиб дверь плечом, если бы захотел, — но этот щелчок замка давал призрачное ощущение контроля. Она стояла, прислонившись лбом к холодной деревянной поверхности, и ее тело била мелкая, неумолимая дрожь, как в лихорадке.
Приз.
Ночь.
С одним из них.
Желудок сжался спазмом, она едва успела добежать до ванной. Ее вырвало — жалкими остатками ужина, который она не могла есть, и желчью отчаяния. Она сидела на холодном кафельном полу, обняв колени, и смотрела в пустоту. Голоса из кабинета продолжали звучать в голове, накладываясь друг на друга пьяным, чудовищным хором.
«Она вещь. Вещи не спрашивают».
«Интересную ты ставку придумал, Медведь. Живую».
«Приз того стоит».
Она встала, с трудом отыскала в себе силы, подошла к раковине, умылась. Вода была ледяной. В зеркале снова смотрело то же бледное, обезумевшее лицо. «Вещь». Нет. Нет, нет, НЕТ.
Она вышла из ванной, и ее взгляд упал на старый, кожаный альбом, лежавший на нижней полке книжного шкафа. Среди томов дорогих, нечитанных арт-буков и классики в золотом тиснении он выглядел сиротливо. Пыль на его корешке. Она не открывала его годами. Больно было.
Но сейчас что-то заставило ее протянуть руку. Она вытащила тяжелый альбом, села с ним на ковер у кровати. Открыла. Первые страницы — молодой, еще не огрубевший Виктор. Она, с сияющими глазами, в простом платье. Улыбки. Пляж. Какая-то вечеринка. Она листала быстрее, глаза застилали слезы, делая фотографии расплывчатыми. Потом снимки стали «правильными»: приемы, яхты, другие олигархи. Ее улыбка на них была выученной, замороженной.
И вдруг она остановилась. Небольшая, чуть замызганная фотография. Горнолыжный курорт, давно, лет семь назад. Они в игровом зале отеля. Виктор, хмурый, смотрит куда-то в сторону, разговаривает по телефону. А на переднем плане — она. Она сидит на краю бильярдного стола, в свитере и джинсах, смеется, глядя не на мужа, а на пожилого мужчину, который что-то объясняет, показывая на шары на сукне. Леонид Ильич. Тогда он не был еще сгорбленным стариком, а был просто немолодым, спокойным человеком с умными глазами. Бильярдный тренер и смотритель залов в их первом загородном доме.
Она прижала пальцы к фотографии. Помнила тот день. Виктору было скучно, он ушел пить с новыми знакомыми. А она задержалась в игровой. Леонид Ильич, видя ее тоску, тихо предложил: «Хотите, научу не просто шары катать? Научу видеть стол. Как шахматную доску. Это не про силу. Это про геометрию. И про тишину внутри».
Она училась. Несколько дней, пока Виктор пропадал на трассах и в барах. Она ловила каждое слово старика. Он говорил не только о шарах. Он говорил о расчете. О терпении. О том, как слабый удар может быть сильнее грубой силы. «Иногда, Алиса Сергеевна, чтобы выиграть, нужно сначала отдать сопернику все, что он хочет. Чтобы он расслабился. Зазнался. Перестал видеть дальше своего носа. Это… геометрия стыда. Тот, кого унижают, видит все поле. Тот, кто унижает, видит только свою мощь. И слепнет».
Она захлопнула альбом. Слова старика отдавались в ее сознании чистым, холодным звоном, как удар кия о шар. «Геометрия стыда». Она видела это поле сейчас. Ясно. Стол — это не зеленое сукно. Это ее жизнь. Виктор и его друзья — мощные, грубые шары, которые катятся, ломая все на своем пути. А она… она была тем незаметным шаром, который все время прятали в тень.
Мысли неслись вихрем, вытесняя панику. Карты. Он сказал «картишки». Преферанс. Это игра «Акулы», самого слабого в ней из компании. Виктор играл в нее редко и азартно, но безрассудно. «Волк» предпочитал покер. «Скат» вообще не любил карты, считал их игрой мелких жуликов. Но они согласились. Потому что ставка была особенной. Потому что они были пьяны и чувствовали себя богами.
Ей нужно было услышать это еще раз. Убедиться. Она подошла к диктофону, лежавшему на тумбочке. Красный огонек все еще мигал. Она остановила запись, отмотала назад, нажала воспроизведение. Сначала были звуки ее побега, ее рыдания. Потом тишина. И вот — голоса из-под двери. Четкие, жуткие.
«…Надоела, братцы, как горькая редька…»
«…Ставка — право провести с ней ночь…»
«…Она вообще ни хрена не поймет!.. Она вещь…»
Она слушала, и каждая фраза была как удар ножом. Но теперь, сквозь боль, пробивалось нечто новое. Холодная, острая ярость. Та, что сильнее страха. Он назвал ее вещью. Он выставил ее на торг. Значит, все кончено. Последняя, хрупкая ниточка, которая еще как-то связывала ее с ролью жены, с надеждой, что когда-нибудь… она порвалась. Навсегда.
Ей нужно было действовать. Но как? Ворваться туда с криком? Упасть на колени, умолять? Вызвать полицию? Это смешно. В их мире Виктор был законом. Охрана на его стороне. Деньги на его стороне. Гости — его сообщники.
Она посмотрела на фотографию Леонида Ильича. Геометрия стыда. Слабый удар. Расчет.
Безумный, отчаянный план начал складываться в голове, обретая пугающие, но четкие контуры. Они играют в нее? Хорошо. Она войдет в эту игру. Но не как приз. Как игрок. Настоящий. Своими правилами.
Она нашла старый телефон, тот, что он давно забыл и не контролировал. В памяти был единственный номер. Домашний, Леонида Ильича. Он жил сейчас в маленькой квартире в гостевом домике на территории усадьбы.
Она набрала номер. Звонок казался вечностью.
— Алло? — голос старика был сонным, тихим.
— Леонид Ильич, это… это Алиса, — она выдохнула, пытаясь сделать голос ровным, но он предательски дрожал.
— Алиса Сергеевна? Что случилось? Вы плачете?
— Они… Виктор… они там играют в карты, — она заговорила быстро, шепотом, боясь, что ее услышат даже сквозь стены. — Ставка… я. Я — ставка. Право… провести со мной ночь.
На том конце провода повисла тяжелая, гробовая тишина. Потом она услышала тихий, но отчетливый выдох, полный боли и отвращения.
— Господи… Сволочи. Беспредельщики.
— Леонид Ильич, помогите, — голос ее снова оборвался. — Я не могу убежать. Я не знаю, что делать.
— Успокойтесь, деточка. Дышите, — его голос стал собранным, командирским. Таким, каким он был у бильярдного стола, когда объяснял сложную позицию. — Карты? Какая игра?
— Преферанс. Говорят, «Акула» тасует. Это его игра.
— Да, Сергея Ивановича, — старик помнил всех. — Он играет хитро, но предсказуемо. Любит блефовать на слабых руках. Виктор Андреевич… он играет на напор, не считает. Проигрывал ему. Горячится. Вы это знаете?
— Нет… я не знала. Я не слышала.
— Слушайте сейчас меня. Вы не можете остановить эту игру. Если вломитесь с истерикой, будет хуже. Он при всех вас унизит так, что… Он же для того и затеял этот цирк. Чтобы потешить свое самолюбие перед дружками.
— Значит… что? Смириться? — в ее голосе прозвучала безысходность.
— Нет! — его слово прозвучало резко, как удар. — Слушайте план. Он рискованный. Безумный. Но другого нет. Вы должны… войти туда. Сами. Не как жертва. Как участник.
Алиса замерла, прижав трубку к уху.
— Как?
— Вы скажете, что знаете о ставке. И раз ставка — вы, то и право голоса должно быть у вас. Вы потребуете изменить игру. Не на карты. На бильярд.
— На бильярд? — она ахнула. — Но я же… я не играла годами! Он меня сокрушит!
— Он вас и в картах «сокрушит», но отдаст друзьям! — жестко парировал Леонид Ильич. — Слушайте дальше. Ваша ставка: если вы выигрываете — вы получаете развод и то, о чем они говорили. Бизнес на Бали. Их ставка: если вы проигрываете — вы остаетесь вещью, и они могут резаться дальше. Он согласится. Он же уверен, что вы не умеете. Он будет ржать. Он захочет унизить вас еще больше, показав, как он легко обыграет «дуру». Это его слабость — презрение. Его слепота.
— Я… я не смогу его обыграть. Даже если вспомню все, что вы учили.
— Вам и не нужно его обыгрывать, — прошептал старик так тихо, что она едва расслышала. — Вам нужно сыграть так, чтобы он был уверен — он выиграл. Блестяще. С треском. Чтобы он праздновал победу над вами. Это и будет ваш ход. Ваш слабый удар. Самый сильный.
Алиса сидела, не в силах вымолвить ни слова. План был чудовищным, унизительным, невыносимым. Сознательно проиграть? Опозориться перед всеми? Подставить себя под еще больший смех?
— Зачем? — выдохнула она. — Какой в этом смысл?
— Смысл, деточка, будет потом. После игры. Вы мне доверяете?
Она смотрела на фотографию. На его спокойное, мудрое лицо. Он был единственным, кто за все эти годы относился к ней по-человечески. Не как к вещи.
— Да, — сказала она тихо, но твердо. — Доверяю.
— Хорошо. Сейчас я спущусь в малую бильярдную, возле зимнего сада. Там никто не бывает. У вас есть полчаса. Вспомним стойку. Вспомним простейшие удары. Главное — не техника. Главное — вид. Вид человека, который бросает вызов. Который осмелился. Они должны поверить, что вы решились на отчаянный шаг. Идиотка, возомнившая о себе. Поняли?
— Поняла, — она уже встала, тело слушалось скрипяще, но послушно. — Я иду.
— И, Алиса Сергеевна… Захватите ваш диктофон. Пусть записывает все. Каждое слово. Всю игру. Все, что он скажет. Это важно.
Она кивнула, забыв, что он не видит.
— Хорошо.
Она положила трубку. Руки тряслись, но уже не от страха. От адреналина. От леденящей, безумной решимости. Она подошла к шкафу, отодвинула вечерние платья, нашла строгий черный костюм от Chanel, который надевала раз, на похороны своей тети. Он был как доспехи. Надела белую блузку, собрала волосы в тугой, безупречный пучок. Смотрела в зеркало. Лицо было бледным, но глаза… в них появилась странная пустота. Глубина. Она взяла диктофон, проверила заряд, положила в карман жакета. Ее пальцы нашли кнопку записи.
Она подошла к двери, положила ладонь на ручку. Сердце колотилось, пытаясь вырваться из груди. Она сделала глубокий вдох, потом выдох. И представила себе зеленое сукно. Геометрию стыда. Свой шар, маленький и незаметный, который должен катиться по точно рассчитанной траектории. Не к лузе. К свободе.
Она вышла в коридор и тихо направилась к малой бильярдной, где ее уже ждал старый учитель, чтобы дать ей последний, самый важный урок — урок мнимого поражения
Продолжение ниже по ссылке
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)