Часть 1. ЗОЛОТАЯ КЛЕТКА
Анна затянула пояс шелкового халата чуть туже, будто пыталась стянуть в узел собственную жизнь. За окном спальни, размером с её прежнюю квартиру, медленно гасла вечерняя заря, окрашивая небо над частным парком в цвет старого вина. Богатство. Когда-то это слово манило её теплом и безопасностью. Теперь же оно звенело в ушах холодным перезвоном хрустальных люстр в десяти комнатах особняка.
Замужество за Марком казалось сказкой. Красивый, внимательный, из семьи, чья фамилия была синонимом успеха. Сказка кончилась на пороге этого дома. Её встретили не объятиями, а оценивающим взглядом свекрови, Веры Павловны.
— Наш Марк всегда был мягкосердечным, — сказала она тогда, целуя воздух возле щеки Анны. — Надеюсь, ты понимаешь цену его доверия.
Цену понимала с каждым днём. Цену в виде уничижительных комментариев о её простой одежде, которая на самом деле стоила как месячная зарплата кого-то из её прежнего круга. Цену в виде уроков этикета, где ей объясняли, как правильно держать вилку, чтобы не выдать своё происхождение. Цену в виде ледяного молчания мужа, когда его сестра, Ирина, язвительно интересовалась, не собирается ли Анна научиться наконец отличать бургунди от бордо.
Их мир был миром сметок, акций и тихих, но жёстких разговоров о наследстве за закрытыми дверьми кабинета. Родственная связь здесь измерялась долями в семейном фонде. Любовь? Нежность? Это были валюты, которых в обороте не было. Их эгоизм был тихим, рафинированным, как яд в дорогом вине. Он не убивал сразу, он медленно разрушал душу.
Анна задыхалась. Она чувствовала себя птицей в золотой клетке, где даже жёрдочки были усыпаны бриллиантами, которые резали лапки. Уйти? Но куда? Страх неизвестности и призрачный долг благодарности держали её крепче любых цепей.
Вечером дети, семилетняя София и пятилетний Артём, как всегда, упросили почитать сказку.
— Мам, что это? — София вытащила с нижней полки массивный том в потрёпанном переплёте. «М.Е. Салтыков-Щедрин. Сказки».
— Это… сложные сказки, для взрослых, — попыталась отказаться Анна.
— Прочитай! — настаивал Артём, устроившись у неё под боком.
Она открыла книгу на знакомой странице. «Господа Головлёвы». История о жадности, лицемерии и духовном распаде семьи, где родные становятся палачами друг друга. Она начала читать, и знакомые строки зазвучали по-новому, будто прожектор высветил её собственную жизнь.
Она читала об Иудушке — этом исчадии лицемерной, удушающей семейственности, высасывающем жизнь из близких под сенью благочестивых речей. И в каждом его слове ей слышалась ледяная интонация Веры Павловны, обсуждающей «неэффективного» родственника. В пустых, алчных спорах братьев Головлёвых она видела жадные глаза деверя, считающего каждую копейку в общем бизнесе. Этот дом, такой блестящий, оказался таким же мёртвым, как и головлёвская усадьба. Только здесь вместо запаха тлена витал аромат дорогих духов.
Её голос дрогнул на описании финала, на крахе всего. Дети притихли, чувствуя мамино напряжение. Закрыв книгу, Анна долго смотрела в окно на идеально подстриженные кусты, похожие на зелёных роботов.
Часть 2. САМОЕ БОЛЬШОЕ БОГАТСТВО
На следующее утро за завтраком Вера Павловна, как обычно, начала свой монолог.
— Марк, нужно поговорить с твоим двоюродным братом. Его проект сливает наши инвестиции. Пора ставить вопрос ребром о его доле. Семья семьёй, но бизнес есть бизнес.
Марк молча кивал, уткнувшись в планшет. Анна положила вилку. Звон хрусталя под её ладонью заставил всех вздрогнуть.
— Знаете, — сказала она тихо, но так, что её было слышно в каждом уголке столовой, — я вчера читала детям «Господ Головлёвых». — Это гениальная книга. И знаете, что я поняла? Мне вдруг вспомнилась одна лекция, которая прошла на встрече литературного клуба в Национальном центре «Россия» в честь 200-летия со дня рождения Салтыкова-Щедрина. Её вёл проректор по научной и творческой работе Литературного института имени А. М. Горького Сергей Дмитриенко. Он говорил, что этот автор использует сатиру не для смеха. Это скальпель. Очень острый и болезненный. Он вскрывает тему, выворачивает её наизнанку и показывает гниль, прикрытую красивыми словами. Именно это он и делал в «Господах Головлёвых». Он взял эту самую «семью» и «родственные узы», которыми все здесь так любят прикрываться, и показал, во что они превращаются, когда внутри — только счёт да пустые ритуалы.
В столовой повисла гробовая тишина. Вера Павловна побледнела.
— Что ты хочешь сказать? — ледяным тоном спросил Марк.
— Я хочу сказать, что я ухожу, — произнесла Анна, и в её голосе впервые за годы прозвучала несгибаемая сталь. — Мне жаль, что я позволила этому стеклянному дому стать моей клеткой. Мне страшно, но оставаться здесь — страшнее. Вы можете делить ваши доли, акции и этот фарфор. Я заберу только детей и эту книгу. Она дороже всех ваших капиталов. Потому что она научила меня видеть правду.
Она встала. Её не удерживали. В их глазах читался лишь шок и холодное недоумение: как можно добровольно отказаться от всего этого? Они не понимали, что она отказывалась от тюрьмы.
Через час такси увозило её и детей прочь от фамильного гнезда. София спросила:
— Мама, а мы теперь бедные?
Анна обняла её, глядя на ускользающие вдали чёрные кованые ворота.
— Нет, солнышко. Мы теперь свободные. А это — самое большое богатство на свете.
Она смотрела вперёд, на дорогу, ведущую в неизвестную, но свою жизнь. И в душе у неё, выжженной годами лицемерия, наконец-то появился слабый, но живой росток надежды. Она сделала первый шаг к спасению, и сделала его вовремя — пока её душа не превратилась в вымороленную пустыню, в ещё одну головлёвскую пустошь.