– Ваш сын ворует завтраки у одноклассников.
Я стояла в кабинете классного руководителя и не могла вдохнуть. Ирина Сергеевна смотрела на меня поверх очков, постукивая указательным пальцем по столу.
– Каждый день. Уже месяц. Родители жалуются.
Месяц. Целый месяц мой Дима – вор.
– Этого не может быть, – голос не слушался. – Я даю ему деньги на обеды. Собираю завтраки.
– Тем не менее, – учительница пожала плечами. – Дети видели. Двенадцать семей написали жалобу. Если не прекратится – педсовет.
Я кивнула. Что-то ещё говорила. Извинялась. Обещала разобраться.
На улице было минус пятнадцать. Зимний ветер кусал щёки, но я не чувствовала холода. Мой сын – вор. Вор. Это не укладывалось.
Мне тридцать восемь. Десять лет я растила Диму одна. Работала уборщицей в бизнес-центре, выходила в шесть утра, чтобы вечером быть дома. Квартира маленькая, хрущёвка, но чистая – профессиональная деформация.
Дорогих игрушек я сыну дать не могла. Модной одежды тоже. Но завтраки собирала каждое утро. Бутерброд с сыром, яблоко, сок. Заворачивала в плёнку, клала в рюкзак.
И вот он ворует чужие.
Зачем?
***
Дима сидел за столом над учебником, когда я пришла домой. Худенький, узкоплечий – в свои десять он выглядел младше. Запястья тонкие, каждая косточка видна.
– Как в школе? – спросила я, снимая куртку.
– Нормально.
Я села напротив него. Он не поднял глаз, листал страницы учебника, будто там что-то важное.
– Дима. Посмотри на меня.
Он поднял. Тёмные глаза, мои глаза. И в них – страх.
– Меня вызывала Ирина Сергеевна.
Он вздрогнул. Опустил взгляд. Начал тереть большим пальцем средний – всегда так делал, когда волновался.
– Дима, – я старалась говорить спокойно, но руки у самой дрожали. – Ты берёшь чужие завтраки?
Молчание.
– Дима!
Он кивнул. Один раз, едва заметно.
Я отвернулась к окну. Не могла смотреть на него.
– Зачем? Я же даю тебе деньги. Собираю еду. Зачем тебе чужое?
Он смотрел в стол. Тёр и тёр пальцы.
– Ответь мне! – я не выдержала. – Что происходит? Тебя кто-то заставляет? Обижает?
– Нет.
– Тогда зачем?!
И тут он заплакал. Молча, без звука. Слёзы катились по щекам, он не вытирал их.
Я замерла. Я видела его слёзы раз пять за всю жизнь, не больше. Дима никогда не плакал. Он был упрямый, молчаливый, но не плакса.
– Сынок, – я встала, обошла стол, села рядом с ним. Взяла за руку. – Что случилось? Расскажи мне. Я не буду ругать. Обещаю.
Он всхлипнул. Поднял на меня мокрые глаза.
– Мам, я не ем эти завтраки.
– Что?
– Я их не ем. Я отдаю.
Я не поняла.
– Кому отдаёшь?
– Паше.
Паша. Имя ничего мне не говорило.
– Кто это?
– Одноклассник. Он в сентябре к нам перешёл, – Дима говорил тихо, почти шёпотом. – Они с мамой переехали. В комнату. Раньше у них была квартира, но продали, когда мама заболела. Деньги на лечение нужны были.
Я молчала. Боялась спугнуть.
– У его мамы нет денег. Она болеет. Уже полтора года. Она не работает. А Паша... он не жалуется. Никому. Он гордый. Если спрашивают – говорит, что всё нормально. Что поел дома. Учителя не проверяют. А он голодный. Всегда. Не завтракает. Не обедает. Иногда ему в столовой дают хлеб – и всё.
– Подожди, – я пыталась сложить картину. – Но ты берёшь завтраки у других детей –
– Нет! – он перебил, и в голосе была обида. – Я не беру чужое! Я... – он замялся. – Я прошу. Говорю, что забыл свой завтрак. Что очень хочу есть. И мне дают. А потом... потом некоторые видят, что я отдаю Паше. И думают, что я обманул. Что выпросил для себя, а сам не ем. Что я хитрый.
Вот оно что. Дети делились с ним по доброте – а потом чувствовали себя обманутыми.
– А свой завтрак?
– Тоже отдаю. Он же маленький, мам. Один бутерброд – это мало. А я могу не есть до обеда. Меня в столовой кормят.
Я сидела и не могла пошевелиться. Мой сын всё это время ходил голодным, чтобы накормить друга.
– Почему ты мне не сказал?
Он опять опустил глаза.
– Мне стыдно.
– Стыдно? Стыдно помогать?
– Стыдно, что... – он запнулся. – Другие дети думают, что я плохой. Что я ворую. А я не могу сказать правду. Потому что тогда все узнают про Пашу. Что он бедный. Что его мама болеет. Он не хочет, чтобы знали. Ему и так тяжело. Его и так дразнят – за одежду, за то, что телефона нет. Если ещё узнают, что он голодает...
Он не договорил. Но я поняла. В десять лет – защищать друга от унижения. Ценой собственной репутации.
Я закрыла лицо руками.
Мой сын. Ребёнок. Он выбрал быть «вором» – чтобы друг не стал «нищим».
– Мам, – Дима коснулся моей руки. – Ты злишься?
Я отняла ладони. Посмотрела на него.
– Нет, сынок. Я не злюсь.
Я плакала. Впервые за много лет – при нём.
***
На следующий день я отпросилась с работы.
В три часа стояла у школьных ворот. Ждала.
Первыми выбежали малыши из началки, потом потянулись средние классы. Я высматривала Диму.
Он вышел не через центральный вход – через боковую калитку. И не один.
Рядом шёл мальчик. Худой. Очень худой. Серая куртка с короткими рукавами – на три сантиметра выше запястий. Локти блестели от износа. Щёки впалые, скулы выступали резко.
Дима остановился. Огляделся – меня не заметил, я стояла за деревом.
Он расстегнул рюкзак. Достал что-то завёрнутое в плёнку. Мой бутерброд. Тот самый, который я собрала утром.
Протянул мальчику.
– Держи.
Паша взял. Посмотрел на Диму. Лицо скривилось – он заплакал.
– Спасибо, – сказал он. – Дим, спасибо.
Дима похлопал его по плечу.
– Ешь давай. Холодно.
Паша развернул бутерброд. Откусил. Жевал жадно, быстро, будто боялся, что отберут.
Я смотрела на них, застыв. Горло сжалось. Мой сын. Каждый день. Не ел сам – кормил другого.
Я вышла из укрытия.
Дима увидел меня и замер. Паша тоже – с половиной бутерброда в руке.
– Мам...
– Всё в порядке, – сказала я. – Я просто хотела познакомиться.
Я подошла ближе. Посмотрела на Пашу. Вблизи было видно: кожа на губах потрескавшаяся, под глазами – тени.
– Привет, Паша. Я мама Димы. Можешь звать меня Алёна.
Он смотрел испуганно. Прятал бутерброд за спину.
– Не бойся, – я присела, чтобы быть с ним на одном уровне. – Я не заберу. Ешь.
Он не двигался.
– Паша, – мягко сказала я. – Дима мне всё рассказал. Про твою маму. Про то, что вам сейчас тяжело.
Паша отступил на шаг. Губы задрожали.
– Я не попрошайка, – выдавил он. – Я не просил.
– Я знаю. Дима сам. Потому что он твой друг.
Мальчик глянул на Диму. Потом на меня. Шагнул вперёд и обнял меня. Тонкие руки вцепились в мою куртку.
Я обняла его. Под курткой чувствовались рёбра.
– Всё будет хорошо, – прошептала я. – Теперь будет.
***
Вечером я пришла к Паше домой. Дима дал адрес – Паша жил в двух остановках от нас.
Коммуналка на первом этаже. Обшарпанные стены, запах сырости. Светлана открыла дверь – халат поверх свитера, тапочки на босу ногу. Ей было лет сорок пять, но выглядела старше.
– Вы кто?
– Я мама Димы. Одноклассника Паши.
Она нахмурилась. Насторожилась.
– Если он что-то натворил...
– Нет, – я покачала головой. – Можно войти?
Комната была маленькая. Кровать, стол, шкаф. На подоконнике – лекарства. Много лекарств.
– Я всё знаю. Про болезнь. Про то, как вам сейчас приходится.
Светлана сжала губы.
– Паша разболтал?
– Нет. Мой сын. Он месяц кормил вашего – своими завтраками.
Она вздрогнула. Посмотрела на меня растерянно.
– Что?
Я рассказала. Про обвинение в воровстве. Про признание Димы. Про то, что видела сегодня у школы.
Когда закончила, Светлана плакала.
– Я не знала, – голос у неё дрожал. – Паша не говорил. Я думала, он в школе ест... Я не могла...
– Я понимаю, – я села рядом, взяла её за руку. Кожа сухая, шершавая. – Я не пришла упрекать. Я пришла помочь.
Она подняла на меня глаза.
– Зачем? Вы же меня не знаете.
– Потому что мой сын выбрал вашего сына. Значит, Паша того стоит.
В тот вечер я узнала историю Светланы.
Операция на сердце полтора года назад. Клапан. Осложнения. Повторная операция. Инвалидность второй группы.
Муж ушёл через три месяца. Сказал – не подписывался на такую жизнь.
Квартиру продали. Деньги ушли на лечение и долги. Пенсия – семнадцать тысяч. Лекарства – двенадцать. Коммуналка – три. На еду оставались копейки.
– Я думала, справляюсь, – шептала она. – Паша никогда не жаловался. Говорил, что в школе кормят. Я верила.
Паша ни разу не пожаловался. Ни ей, ни в школе, ни соседям. Молчал. Как и мой Дима.
Двое десятилетних мальчишек – молчали, пока взрослые писали жалобы на «воровство».
***
Через неделю я снова сидела в кабинете Ирины Сергеевны.
За эту неделю я обошла все инстанции: соцзащита, благотворительный фонд, районная администрация. Писала заявления, собирала справки. Светлана не могла – сил не было. Я могла.
Только теперь – не одна. Рядом была Светлана. И директор школы.
Я рассказала всё. Про то, что видела у школы. Про Пашу в куртке с короткими рукавами. Про бутерброд, который мой сын отдавал ему каждый день.
Когда закончила, в кабинете было тихо.
Ирина Сергеевна откинулась на стуле.
– Алёна Викторовна, я вас понимаю. Но поймите и вы – у меня тридцать два ученика. Я не могу за каждым следить, кто что ест. Родители жаловались, я обязана была реагировать.
Я смотрела на неё. Месяц. Месяц мой сын ходил с клеймом вора. А она – «обязана была реагировать».
– Двенадцать семей написали жалобу, – сказала я. – Хоть одна поинтересовалась, почему десятилетний ребёнок просит еду? Хоть один родитель спросил своего ребёнка – а вдруг Диме плохо? Вдруг ему нужна помощь?
Ирина Сергеевна молчала.
– Нет. Написали жалобу. Проще. – Я встала. – Я хочу, чтобы вы объяснили классу, что произошло. При всех. Чтобы дети знали – Дима не вор.
Учительница переглянулась с директором.
– Это... не совсем уместно. Зачем выносить на весь класс? Дети забудут через неделю.
– Не забудут. Мой сын месяц был «вором». Теперь пусть узнают правду.
Директор кашлянул.
– Алёна Викторовна, мы можем поговорить с детьми, но без публичных... разбирательств. Это травмирует Пашу. Его ситуация станет известна всем.
Я замерла. Он был прав. Паша не хотел, чтобы знали. Дима молчал именно поэтому.
– Хорошо, – сказала я. – Тогда так. Вы лично извинитесь перед моим сыном. При мне. Сейчас.
Ирина Сергеевна побледнела. Директор смотрел в стол.
– Я... – учительница сглотнула. – Простите. Я не разобралась.
– Не мне. Ему. Он на крыльце ждёт.
Повисла тишина. Я видела, как Ирине Сергеевне это не нравится. Унизительно – извиняться перед десятилетним. При матери. При директоре.
Но она встала.
Светлана сидела, опустив глаза. Ей было неловко – я знала это. За бедность. За то, что её ребёнок недоедал. Может, и за меня – за то, что я заставила учительницу извиняться.
Я коснулась её плеча.
– Вам не за что извиняться. Вы боролись как могли.
Мы вышли из школы вместе. На крыльце ждали Дима и Паша.
Ирина Сергеевна подошла к Диме. Я видела, как ей тяжело.
– Дима, – сказала она. – Я... прости меня. Я была неправа. Ты не вор. Ты хороший мальчик.
Дима смотрел на неё исподлобья. Кивнул. Ничего не сказал.
Учительница развернулась и ушла. Быстро, не оглядываясь.
Директор задержался.
– Алёна Викторовна, насчёт социальной службы – мы тоже подключимся. Поможем семье.
– Уже помогли, – ответила я. – Вчера приходила комиссия. Светлану ставят на учёт.
Он кивнул и тоже ушёл.
Паша стоял рядом с Димой. В новой куртке – я купила позавчера. Отложенные на зимние сапоги деньги. Похожу ещё сезон в старых. Куртка была с распродажи, простая, но тёплая и по размеру. Впервые за долгое время рукава доходили ему до запястий.
– Спасибо, тётя Алёна, – тихо сказал он.
– Не за что.
Дима молчал. Смотрел себе под ноги.
– Сынок? – я присела перед ним. – Ты чего?
– Она извинилась только потому, что ты заставила, – сказал он тихо. – А остальные... Вадик и другие... они так и думают, что я вор.
Я замерла. Он был прав. Одноклассники не узнают правду. Мы не стали рассказывать – чтобы защитить Пашу. Но Дима останется для них тем, кто «выпрашивал еду и врал».
– Ты хочешь, чтобы я попросила учительницу рассказать классу?
Он покачал головой.
– Нет. Тогда все узнают про Пашу. Будут его жалеть. Или дразнить ещё сильнее. – Он поднял на меня глаза. – Пусть лучше думают, что я вор.
Мне сдавило горло.
Мой сын. Десять лет. Выбирает нести это один – чтобы друг не страдал.
Я обняла его. Крепко, как не обнимала давно.
– Я тобой горжусь, – прошептала я ему в макушку.
Он обнял меня в ответ. Молча. Как всегда.
Светлана стояла рядом, держа Пашу за руку. Мы переглянулись. Она чуть кивнула – спасибо.
Двенадцать семей написали жалобу на моего сына. Ни одна не извинилась. Учительница извинилась – потому что я заставила. Одноклассники так и не узнали правду.
А мой сын сказал: «Пусть лучше думают, что я вор».
Десять лет. Худенький, молчаливый, упрямый.
Я правильно сделала, что заставила учительницу извиняться? Или надо было по-другому?
Иногда думаю об этом. До сих пор не знаю ответа.
Спасибо, что дочитали до конца! Поставьте лайк и подпишитесь, чтобы мы не потерялись ❤️
Рекомендуем к прочтению: