— Мне хотелось его чем‑то подбодрить, вдохновить, мотивировать на удачную жизнь на гражданке. Но эффект произошёл обратный. Он затаился, будто разрабатывал некую стратегию с ножками из многочисленных приёмов и тактик.
О том, что с Вадимом творится что‑то неладное, я поняла несколько позже. Вначале всё только старалась откормить его домашними разносолами, побаловать чем‑то особенно вкусненьким.
После демобилизации он поступил в институт на заочное отделение, устроился работать. Через полгода встретил тебя. Пару раз заводил со мной разговор о том, что тупо хранить старинные монеты и при этом жить весьма скромно — глупо. Что на них можно было бы открыть своё дело, организовать какой‑то прибыльный бизнес, вложить это состояние в недвижимость, посмотреть мир… Но я не могла ему их отдать — не могла предать наказ предков, что сберегли это состояние для потомков.
Наши отношения негласно всё больше портились, становились прохладными. Он всё чаще окутывал меня равнодушием, сводил наше с ним общение к минимуму. А потом он попытался от меня избавиться в первый раз. С точки зрения юридических законов — комар носа не подточит.
Вы тогда с ним ещё на свидания ходили. Женихался сыночек, как раньше бы это назвали. Мы с ним поехали в гости к моей подруге на дачу. Ты своих родителей встречала, поэтому мы с Вадимом были вдвоём.
Два года назад лето тоже было жарким. После спада полуденного зноя мы с Вадиком пошли освежиться на пруд. Водоём был нам обоим незнаком. Я несколько шагов сделала — и словно тина меня затягивать стала.
А он стоит в десяти метрах от меня и за моими потугами наблюдает. Подплыть, помочь, руку протянуть даже не думает. Смотрит мне в глаза молча, дивится на то, насколько у меня силёнок хватит выплыть. А я уже запаниковала, всё чаще совсем под воду уходить стала. Он — ни с места.
Но, видно, не судьба мне была погибнуть. За плакучей ивой у пруда чьи‑то шаги послышались. Вадим сразу засуетился, кинулся меня спасать, вытаскивать. Когда люди подошли, он меня уже на берег вытянул — с самым невинным видом.
Мы оба тогда сделали вид, что ничего на пруду не произошло. Он сразу домой заспешил, сказал, что по тебе соскучился. Я ещё на денёк погостить осталась.
Позже всё думала: может быть, его медлительность была случайной, ненамеренной? Может быть, мне всё показалось? Ты только представь себе, как не хочется на родного сына напрасно наводить…
После такой исповеди свекрови Капа молчала. Ей хотелось вернуться в прошлое — на несколько дней назад, когда ей в голову не могло прийти, что с её мужем что‑то не так.
Она попросила Марию Фёдоровну продолжить свой рассказ. Та с готовностью согласилась:
— После инцидента на пруду Вадим на какое‑то время притаился, и я успокоилась. Материнская любовь слепа. Мысленно я уже нашла Вадику тысячу оправданий: растерялся, жутким это происшествие мне показалось лишь потому, что я сама, когда начала тонуть, слишком запаниковала… Что мне всё привиделось.
Затем последовала следующая попытка — и снова Бог отвёл беду.
Одна из моих приятельниц распространяет пищевые добавки, сулящие вечную жизнь и безукоризненное здоровье. Гонорар в их конторе частенько выдают этими же самыми чудодейственными препаратами. Сама она уже устала бесконечно молодеть и укреплять здоровье — подругам от щедрот своих отсыпает. Вот и у меня на кухне стояли две заветные баночки с красочными этикетками.
Я как‑то мыла столешницу и смахнула один из пузырьков на пол. Крышка была закрыта неплотно — пилюльки рассыпались по всему полу. Выбрасывать такое целебное богатство было жалко. Я собрала все до единой, сложила назад в упаковку. Попутно, натянув очки на нос, одну из таблеток детально разглядела: красно‑жёлтая, яркая, с риской посередине. Поинтересовалась — и позабыла об этом моменте.
Через неделю я простыла и послала Вадима в аптеку за лекарствами. Он с горячей готовностью откликнулся: накупил всего, крутился вокруг меня — такой ласковый, заботливый. Вместе с антивирусными препаратами, чаем с мёдом и лимоном он приносил мне в постель чудодейственные пилюльки — для бодрости и тонуса. Только я смотрю — а внешний вид у них не тот. Те, что рассыпала недавно, были красно‑жёлтые, а эти — жёлто‑коричневые.
Когда Вадим на следующий день ушёл на работу, я отправилась на кухню. Так и есть: в одной ёмкости подарок подруги так и остался в виде красно‑жёлтых таблеток, а в другой цвет и вид у пилюль был иным.
Кто из нас, принимая лекарство, особо запоминает его внешний вид? Я бы раньше и близко внимания не обратила, а тогда сразу насторожилась.
Через день я разыграла маленький спектакль: стала жаловаться Вадиму на странное недомогание. А у него, как мне показалось, сразу глаза загорелись довольным блеском. Он стал меня успокаивать:
— Во время простуды всем несладко.
Принёс баночку с пилюлями — теми, что явно поменял на другие:
— Мамуль, ты эти свои волшебные таблетки выпей — что подруга твоя таскает. Они же и для молодости, и для иммунитета. Тебе сразу полегчает.
Я сразу сделала вид, что послушалась, — таблетки незаметно выплюнула. И снова всё размышляла: «У меня видения, наваждения, фантазии? Или любимый сыночек пытается меня на тот свет отправить — ненавязчиво? Чем же он меня подпоить старается? Сильным снотворным? Средствами, чтобы ум зашёл за разум? Чем‑то медленно токсичным, с запаздывающим эффектом? Положение надо было как‑то разруливать».
Ничего говорить Вадиму о своих подозрениях мне по‑прежнему не хотелось. Выход нашла иной. Когда этим же вечером Вадим хватился исчезнувших таблеток, я выдала ему придуманную наспех версию:
— Мол, звонила подруга, сказала, что эту партию изъяли из реализации. Что в ней что‑то там нашли не совсем полезное для здоровья — лучше не рисковать.
— Видела бы ты, Капа, как он тогда изменился в лице! Оно стало злым, непроницаемым. Но вслух ничего не сказал — продолжал меня лечить, пока я не поправилась.
После той моей болезни Вадим сменил тактику. С виду потеплел ко мне, стал инициировать долгие душевные беседы о нашем роде, о наших предках. Впервые подробно расспросил, как так получилось, что он родился в дороге, на железнодорожной станции.
Его активное внимание к этой теме казалось мне ненастоящим. Пока он рос, я всегда пыталась ему рассказывать о своём прошлом, об его отце, который не захотел его знать, о том, что дала ему свою фамилию в честь славных дел дедов и прадедов. Теперь он впитывал крохи информации как губка и всё недоумевал:
— Почему раньше не пустили золотые монеты по ветру?
— Ведь могли бы обеспечить достойную жизнь хотя бы для одной отдельно взятой семьи, а хранили неизвестно для чего.
Я его опять уверяла, что все оставшиеся в наличии монеты достанутся ему без сомнений, но сейчас пусть они лучше побудут в банковской ячейке. «Он всего в жизни и сам прекрасно добьётся», — думала я.
Однажды Вадим был особенно расположен к откровенности. Я наконец‑то узнала, почему он вернулся из армии в таком плачевном виде.
Не сошёлся характером с прапорщиком, приставленным следить и воспитывать то воинское подразделение, в котором довелось служить Вадиму. Закончивший школу прапорщиков военный чин был внешне тщедушным — небольшого роста, худеньким. Не взлюбил большого, крупного солдата с первого взгляда.
Всё проверял Вадима на прочность чередой нарядов вне очереди — заслуженных и не очень, твердил, как пономарь:
— Точность — вежливость королей. Я быстро научу тебя Родину любить. Ты у меня службу в армии на всю жизнь запомнишь, салага.
Вадим был не приучен жаловаться. Терпел издевательства молча. Взъевшийся на него прапорщик не давал спуску при малейшем нарушении дисциплины. Поклонялся порядку, как Богу.
Не хотел ничего слушать о том, что Вадим опоздал на построение с физической болезнью, с высокой температурой. Не отпускал его в медпункт, придумывал сотни причин, чтобы отвлечь от обеда или ужина — всегда под крайне важными и благовидными предлогами.
Год на службе, на другом конце страны, далеко от кого‑либо из знакомых, близких, Вадиму показался каторгой. Ему стало казаться, что любая оплошность с дисциплиной снова и снова будет наказана, что ему негде спрятаться от этого палочного режима, что это никогда не кончится.
Мария Фёдоровна прервала свой рассказ и попросила позвать врача или медсестру. От переживаний у неё опять сильно разболелись места переломов. Она была ещё очень слаба — сил продолжать разговор у неё не осталось.
Да и соседка по палате с дочерью уже вернулись с прогулки.
Капитолина пообещала своей тёте Маше — она очень любила называть свекровь именно так — что завтра с утра приедет в больницу с нотариусом.
Домой к Вадиму Капа вернулась неохотно. О том, что была в больнице, естественно, промолчала. Ничего у мужа на сей раз о его матери не спрашивала — будто и нет её.
Долго возилась на кухне, чтобы Вадим уснул. Всё перебирала в голове фрагменты рассказа свекрови, размышляла: «Может ли чьё‑то поведение в корне изменить человека? Или стремление быстро разбогатеть у моего мужа всегда пряталось под сводом благодушных качеств — просто не проявлялось раньше?»
Она уже и не знала, что подумать.
С утра подскочила, как угорелая. Быстро приготовила завтрак, проводила супруга восвояси и поспешила к нотариусу. В больницу с милой женщиной‑специалистом по нотариату они добрались без приключений.
Капа всё время испуганно оглядывалась: «Вдруг не успею? Вдруг что‑то сделаю не так?»
Оформление документов заняло довольно много времени. К их встрече помощница Натана Григорьевича уже каким‑то образом раздобыла старое завещание своей новой клиентки. Мария Фёдоровна порвала его в клочья прямо на виду у всей палаты. Всё торопилась, боялась неожиданного появления сына.
К вечеру Капе и тёте Маше повезло: соседку по палате родственники забрали под выходные домой. С её травмами они смогли себе это позволить. Две союзницы остались наедине.
Мария Фёдоровна продолжила своё повествование:
— После неудачного эксперимента с таблетками Вадим с головой ушёл в подготовку к свадьбе с тобой. Я перевела дух. Надеялась, что любовь отвлечёт его от намерения обогатиться за счёт наследства.
Эта безумная идея превращала его в чудовище, не ведающее преград в достижении своей цели. У меня по сей день нет страха смерти. Мне дико, жутко, страшно и больно оттого, что он готов поднять руку на свою собственную мать.
Вадим очень долго даже не вспоминал о монетах. Мне подумалось, что он смирился, отказался от своих затей. Но передышка была временной.
После того как он узнал, что у вас будет ребёнок, взялся за меня с утроенной силой. Давил на жалость: «Ребёнок будет расти в семье с низкими доходами». Сетует, что ещё не окончил учёбу, поэтому толком не работает. Уповает на благородство — в том контексте, что не примет подачек от зажиточных родителей жены. «Они же разъезжают спокойно по всем континентам, — говорит, — значит, судьба дочери их не волнует».