Соседи по палате кричали: «Выгони её, ты олень рогатый!» Но правда оказалась страшнее измены. Узнав кто настоящий отец он схватился за голову...
Андрей стоял на пороге своей квартиры и не мог заставить себя вставить ключ в замок. За дверью была тишина. Не та благословенная тишина, когда дети наконец-то уснули, а гробовая, звенящая. Он глубоко вдохнул, повернул ключ.
В прихожей пахло свежевымытыми полами и пирогом. Ольга вышла ему навстречу. Она была в простом домашнем платье, волосы собраны в хвост, лицо — маска спокойствия, под которым бушевало море.
— Привет, — тихо сказала она. — Как самочувствие?
— Жив, — коротко бросил он, снимая обувь. Не глядя на неё. — Дети у бабушки?
— У бабушки. На целый день. Садись, я чай налила.
Он прошел в зал. На столе действительно стоял чайник, тарелка с домашним пирогом. Всё как всегда. И от этого было невыносимо.
— Не хочу чай, — сказал он, садясь на диван напротив её кресла. — Садись. Будем говорить.
Ольга медленно опустилась в кресло, сложила руки на коленях. Ждала.
Андрей смотрел на неё. На её знакомые руки, на морщинки у глаз, на губы, которые он целовал тысячу раз. И внутри всё переворачивалось.
— В больнице, — начал он, и голос прозвучал чужим, плоским, — мне сказали результаты анализов. Перед операцией их делают. Стандартно.
Она не шелохнулась, только пальцы крепче сцепились.
— Оказалось, — он сделал паузу, собираясь с силами, чтобы выговорить, — что я бесплоден. С самого рождения. Понимаешь? Я никогда не мог иметь детей. Физически.
Он ждал. Ждал шока, отрицания, слёз, криков «это ошибка!». Но она лишь опустила голову. И глухо, так глухо, как будто звук шёл из-под земли, сказала:
— Я знаю.
Воздух в комнате стал ледяным. Эти два слова перечеркнули всё.
— Что? — прошептал он.
— Я сказала, я знаю, — она подняла на него глаза, и они были полны такой бездонной, древней боли, что он отшатнулся. — Я всегда знала, что ты не можешь быть их отцом. Потому что… — она сглотнула, — потому что и я тоже не могу быть их матерью. Биологической.
Тишина. Полная, абсолютная. Андрей сидел, не в силах пошевелиться. Его мозг отказался обрабатывать информацию.
— Я… не понимаю, — наконец выдавил он.
— Я бесплодна, Андрей. Полностью. Диагноз поставили ещё до нашей свадьбы. Когда мы только начали мечтать о детях, я уже знала, что их никогда не будет. От меня.
Он молчал. Ошеломлённый. Все версии, которые строил в больнице — измена, расчёт, подлость — рассыпались в прах.
— Почему… почему ты не сказала? — хрипло спросил он.
— Я боялась! — её голос сорвался на крик, и она тут же схватила себя за рот, задохнувшись. — Я боялась, что ты уйдешь. Что ты… разочаруешься во мне. Что я буду для тебя неполноценной. Ты так хотел детей… большую семью… — слёзы, наконец, хлынули у неё из глаз, тихие, бесконечные. — Я любила тебя до безумия. И я не могла дать тебе самого главного.
— И что? Решила обманывать? — его собственный голос зазвучал с новой, холодной яростью. — Подсовывать мне чужих детей? ПЯТЕРЫХ, Ольга! Это не одна ошибка! Это система!
— Я не подсовывала! — она вскочила, лицо её было искажено страданием. — Я… я спасала! Ты же знаешь, я в роддоме начинала работать, санитаркой! Я видела их… новорождённых… от которых отказывались в первые же часы. Они лежали там, в холодных платочках, и ждали дома малышки и детского дома. И у меня сердце разрывалось! А когда я узнала, что сама никогда… у меня появилась безумная мысль…
Она заломила руки, не в силах продолжать.
— Говори, — сквозь зубы процедил Андрей. — Договаривай до конца. Я обязан это выслушать.
— Я решила взять одного, — она говорила быстро, срываясь, слова путались. — Самую хрупкую, самую беззащитную девочку. Катю. Я договорилась с одной медсестрой, с врачом… Оформили всё как мои роды. Я уехала «к тёте в другой город»… а привезла тебе твою дочь. И когда я увидела, как ты смотришь на неё… как ты светишься… я поняла, что не могу остановиться. Ты заслуживал быть отцом. Они заслуживали семью. Так появились Илья, Соня… все… Каждого я «беременела», носил под сердцем подкладку, ходила к подставному врачу… а потом привозила из роддома нового нашего ребёнка. Отказника. Которому не было места в этом мире. Я давала ему место. В нашем доме. В твоём сердце.
Она опустилась на колени перед диваном, не в силах смотреть на него.
— Я жила в аду, Андрей. Каждый твой поцелуй в мой ненастоящий живот был пыткой. Каждая твоя гордая улыбка, когда ты хвастался друзьям, как мы плодимся — ножом в сердце. Я хотела сказать тебе тысячу раз. Но я видела, как ты их любишь. И я… я цеплялась за этот обман, как утопающий за соломинку. Потому что он делал тебя счастливым. А я ради этого готова была на всё.
Андрей сидел, окаменев. Картина, которую он рисовал в голове — жена-предательница, жена-шлюка — рушилась, и на её месте возникало нечто невообразимое. Не злодейка. А отчаявшаяся женщина, совершившая чудовищный, тихий, двадцатилетний подвиг лжи. Она не отнимала у него детей. Она… дарила их ему. Украденных. Спасённых. Ложных.
— Ты… ты думала, я не смогу полюбить приёмного ребёнка? — спросил он, и голос его дрогнул. — Если бы ты пришла и сказала: «Андрюш, я не могу родить, но я хочу взять малыша из детдома»… Ты думаешь, я бы отказался? Я бы тебя бросил?
— Я не знала! Я боялась тебя потерять! — взвыла она, ударив кулаком по своему колену. — Я была молодой, глупой и до ужаса напуганной! Я видела, как мужчины уходят от бесплодных жён! Я не могла рисковать тобой! Собой! Нами. Ты был для меня всем! Как и сейчас...
Он встал и отошёл к окну. Смотрел на детскую площадку, где их дети — нет, не их, чужие дети — играли ещё вчера. В голове звучали советы из палаты. «Выгони шлюху!» «Воспользуйся ситуацией!» «Прости!» Ни один не подходил. Ни один не был про это.
— А деньги? — спросил он, не оборачиваясь. — На «роды», на поддельные документы?
— Я копила. Свои. От подработок, от того, что на себе экономила. Ни копейки твоих денег на это не ушло. Только моя зарплата санитарки и потом — то, что откладывала с хозяйских денег. Каждая копейка.
Он закрыл глаза. Она всё продумала. До мелочей. Двадцать лет тщательно выстраивала этот хрупкий, фанерный мир, в котором он был счастлив.
— Что теперь? — тихо спросила она с пола. — Ты выгонишь нас? Отдашь детей в детдом, чтобы они сгинули там? Или… отдашь меня? Под суд. Я пойду. Только детей… оставь им хоть память о том, что у них был папа. Самый лучший папа.
Он резко обернулся.
— Перестань! Не смей так говорить! Они не пойдут ни в какой детдом! Никто никуда не пойдёт!
— Но как? — в её глазах вспыхнула искра безумной надежды. — После всего… как мы можем жить дальше?
— Я не знаю! — крикнул он, и, наконец, сорвался. Слёзы, которые он сдерживал все дни в больнице, хлынули потоком. — Я не знаю, Ольга! Я не знаю, кто ты! Святая или сумасшедшая! Я не знаю, кто я теперь! Благодетель или просто дурак, которого двадцать лет водили за нос! Я люблю этих детей! Я люблю тебя! И я ненавижу тебя за этот обман! Как мне с этим жить?!
Он рыдал, стоя посреди комнаты, большой, сильный мужчина, сломленный правдой. Она подползла к нему на коленях, не смея прикоснуться.
— Прости… прости… прости… — твердила она, как мантру.
— Не проси прощения! — он отшатнулся. — Ты не понимаешь? Я не могу тебя сейчас простить! Это невозможно! Это всё равно что вывернуть душу наизнанку!
Наступила тишина, нарушаемая только его прерывистым дыханием и её тихими всхлипами.
— Что же нам делать? — прошептала она.
Андрей вытер лицо рукавом. Посмотрел на часы.
— Сейчас… сейчас три часа. В семь бабушка привезёт детей обратно?
Она испуганно кивнула.
— Значит, у нас есть четыре часа, — он сказал это обречённо. — Четыре часа, чтобы решить, как мы встретим их. Враньём или правдой. С улыбкой или с разбитыми сердцами.
— Я… я не выдержу, если они узнают, — затряслась она. — Они же будут ненавидеть меня. Или… жалеть. И то, и другое убьёт меня.
— Они не узнают, — неожиданно твёрдо сказал Андрей. — Никогда. Это останется между нами.
Она посмотрела на него с непониманием.
— Но… как? Ты же теперь знаешь… каждый раз, глядя на них…
— Я буду видеть своих детей, — перебил он. Его голос был усталым, но ясным. — Которых я растил. Которые зовут меня папой. Чью жизнь я строил. Твоя правда… она не отнимает у меня двадцать лет моей жизни. Она просто делает их… другими. Но они всё равно мои.
Он сделал паузу.
— А с тобой… я не знаю. Я не знаю, смогу ли я снова тебе доверять. Смогу ли прикоснуться, не вспоминая эту ложь. Это нужно время. Много времени. Возможно, годы. Возможно, мы никогда не будем прежними.
Она опустила голову, свесив её на грудь. Это было не прощение. Это было перемирие. Страшное, хрупкое, выстраданное.
— Значит… что теперь? — снова спросила она.
— Теперь, — он вздохнул, — ты встаёшь с пола. Умываешься. И мы идём на кухню пить тот чай, что ты заварила. А в семь мы встречаем наших детей. Улыбаемся. Спрашиваем, как у них день прошёл. И живём. Просто живём дальше. Один день за другим. Пока я не пойму… пока мы оба не поймём, что с этим делать.
Он протянул ей руку. Не для того, чтобы помочь подняться. А как договор. Как знак того, что война объявлена оконченной, но мир ещё не заключён.
Ольга, рыдая, взяла его руку и поднялась. Они стояли друг напротив друга, разделённые бездной правды, но связанные годами лжи, которая была любовью. И пятью детьми, которые были самым реальным в их жизни.
— Пойдём пить чай, — тихо сказал Андрей и повернулся, чтобы выйти из комнаты.
Она пошла за ним, чуть сзади. Как всегда. Но теперь между ними была дистанция в целую жизнь. Ту жизнь, которую им только предстояло заново выстроить. Из обломков правды, боли и той странной, исковерканной любви, которая оказалась сильнее крови...
Конец? Как бы не так)) Окончание, друзья подписчики и гости канала...
Ольга сходила в ванную, умыла ледяной водой опухшее лицо. Посмотрела в зеркало. Глаза выдали бы всё. Капнула Визин в глаза. Нанесла чуть тонального крема, легкие тени. Маска нормальности. Самая важная маска в её жизни.
Андрей сидел на кухне и пил остывший чай. Он смотрел в окно, но не видел ничего. Внутри был холод и пустота, но где-то в самой глубине, под грудой обломков, теплился слабый огонёк. Огонёк, зажжённый словами «мои дети». Не по крови. По жизни.
В половине седьмого раздался звонок в дверь. Ольга вздрогнула так, будто выстрелили. Андрей медленно поднялся.
— Я открою.
Он сделал шаг к прихожей, потом обернулся и посмотрел на неё. Взгляд был долгим, тяжёлым, оценивающим. Потом он кивнул. Не то что «всё хорошо». Скорее — «начинаем».
Дверь распахнулась. Первой влетела Маша, как маленький ураган.
— ПАПА! — она вцепилась ему в ноги. — Ты вернулся! Ты больше не больной?
— Вернулся, солнышко, — голос Андрея сорвался, он наклонился и поднял её на руки, прижимая к себе. Лицо её пахло детством, улицей и бабушкиным печеньем. Настоящее. — Совсем не больной.
За ней, сдержаннее, но с горящими глазами, вошли остальные. Костя бросил сумку и обнял отца за талию.
— Мы скучали! Бабушка сказку не так читает!
— Конечно, не так, — Андрей расцеловал его в макушку. — Только папа умеет правильно страшным голосом делать.
Катя и Илья стояли сзади, улыбаясь. Даже вечно угрюмый Илья сейчас смотрел на отца с облегчением. Соня несла в руках огромный, небрежно свёрнутый в рулон рисунок.
— Пап, я тебе новую открытку нарисовала! Чтобы ты быстрее выздоравливал!
— Спасибо, зайка, — он взял рисунок, одной рукой всё ещё держа Машу. На бумаге был нарисован он сам, огромный и улыбающийся, и все они, втрое меньше, держатся за его руки. И огромное желтое солнце. Его глаза снова наполнились влагой. Это был его мир. Нарисованный. Настоящий.
В этот момент он встретился взглядом с Ольгой. Она стояла в дверном проёме кухни, сжимая в руках край фартука, боясь сделать шаг. В её глазах был вопрос, мольба и страх.
Андрей поставил Машу на пол, распрямился. Дети обступили его, болтая наперебой, перебивая друг друга, показывая, что привезли от бабушки. Шум, гам, жизнь — вернулись в дом. Он слушал этот шум, этот прекрасный, оглушительный гул любви, и что-то в нём дрогнуло и встало на место.
Он протянул руку через круг детей. В сторону Ольги.
— Иди к нам, — сказал он негромко, но так, что все услышали.
Она замерла, потом медленно, как сомнамбула, сделала шаг. Потом ещё. Он поймал её руку и потянул к себе, в самый центр этого детского водоворота. Обнял за плечи, прижал к себе. Она застыла, не дыша.
— Папа, а мама почему плачет? — спросила Соня, глядя на мамино лицо, по которому текли беззвучные слёзы.
Андрей посмотрел на жену. На её слёзы облегчения, страха, надежды и беспредельной усталости. Он прижал её крепче.
— Мама тоже скучала. И очень волновалась за папу. А теперь мы все дома. И мы все вместе.
Он обвёл всех их взглядом — Катю, уже почти взрослую, Илью, своего бунтаря, Соню, нежную и чуткую, Костю, озорного сорванца, Машу, комочек счастья. И Ольгу. Свою жену. Соавтора этой великой, ужасной и прекрасной лжи, которая подарила ему всё это.
— Я счастливый, — сказал он громко и чётко, и это была правда. Горькая, сложная, неидеальная, но правда. — Я самый счастливый человек на свете. Потому что у меня есть вы. Все.
— Папа, а ты точно выздоровел? — не отпускала Маша, вцепляясь ему в шею маленькими ручками. — Бабушка говорила, у тебя шов!
— Шов есть, но уже почти не болит, — он расцеловал её в обе пухлые щёки, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слёзы. — Видишь, папа сильный.
Катя, стоя чуть в стороне, улыбалась, но в её глазах читалась подростковая неловкость.
— Ну, главное, что дома, — сказала она, немного свысока, как и полагается шестнадцатилетней почти взрослой девушке. Но когда он потянулся к ней, она не отвернулась.
— Катюш, — он притянул её, поцеловал в щёку, и его губы почувствовали, как она на мгновение расслабилась, прижавшись лбом к его плечу. — Спасибо, что держала тут всё, пока меня не было.
— Да ладно, пап... — она буркнула, отводя взгляд, но рука её на секунду сжала его ладонь.
Илья, пытавшийся сохранить маску крутого парня, ковырял носком кроссовка пол.
— Ну чё, старик, ожил? — пробормотал он.
— Ожил, — Андрей шагнул к нему, запустил руку в его колючую, коротко стриженную макушку и крепко, по-мужски, поцеловал там, где были когда-то детские вихры. — Слышал, ты тут за главного был? Компьютер даже бросил?
— Да... с малышнёй возился, — Илья покраснел, но в его глазах вспыхнула гордость. Это был его отец. И он был нужен.
Соня терпеливо ждала своей очереди, сжимая в руках свёрток.
— Папа, смотри, я нарисовала, чтобы у тебя всё скорее зажило, — она развернула рисунок, и её голос дрожал от волнения.
— Ох, Сонь... — он взял бумагу, и ком в горле стал таким большим, что говорить было невозможно. Он притянул её, прижал, поцеловал в тёплый лоб, пахнущий детским шампунем. — Красиво... так красиво, дочка. Это самое лучшее лекарство.
Костя, не выдержав, влез между ними.
— А я! А меня? Я же тоже скучал! И в солдатики не с кем было играть!
— Костя-воевода! — Андрей схватил его, поднял, покружил, а потом звучно чмокнул в самый кончик носа. Мальчик залился счастливым смехом. — Без тебя тут, я смотрю, вообще порядка не было!
Потом наступила её очередь. Ольга. Она стояла, застывшая, как статуя, и смотрела на эту картину, и слёзы текли по её лицу беззвучными, горячими ручьями. Андрей медленно опустил Костю на пол, сделал шаг к ней. Дети стихли, чувствуя, что происходит что-то важное, взрослое, что-то, во что им нельзя вмешиваться.
Он подошёл вплотную. Поднял руку, большим пальцем осторожно стёр с её щеки мокрую дорожку.
— Всё, — прошептал он так тихо, что услышала только она. — Хватит плакать. Они смотрят.
Она кивнула, закусив губу, пытаясь сдержать новые рыдания.
— Держись, — его шёпот был твёрдым, как приказ, и в то же время мягким, как просьба. — Ради них. Ради нас. Прямо сейчас — просто держись.
И он поцеловал её. Нежно. Коротко. Не так, как целуют в порыве страсти. Это был поцелуй-печать. Поцелуй-договор. Поцелуй человека, который, разглядывая руины, решил не хоронить прошлое, а начать кропотливую, мучительную стройку будущего. Потому что вокруг них стояли живые, дышащие, самые дорогие на свете причины не сдаваться.
Как только их губы разомкнулись, тишина взорвалась.
— Мама, а ты почему плачешь? — снова спросила Соня, на этот раз обнимая её за талию.
— Я... я просто очень рада, что папа дома, — выдавила Ольга, и голос её предательски дрогнул.
— Значит, всё теперь будет как раньше? — уточнил Костя, хватая её за руку.
— Да, солнышко, — Андрей ответил за неё, глядя ей прямо в глаза. — Всё будет как раньше. Только лучше.
И тогда она обняла его. Впервые за эти страшные часы — не осторожно, не извиняясь, а с отчаянной, всепоглощающей силой. Вцепилась в его рубашку, смяла ткань в кулаках, прижалась ко всей его длине — лбом к груди, плечом к плечу. И разрешила себе плакать. Теперь уже не от страха разоблачения, а от щемящего, невероятного облегчения. Её плечи вздрагивали, тело сотрясали беззвучные спазмы, но он держал её крепко, одной рукой гладя по спине, как когда-то утешал детей.
— Ничего, мам, — раздался рядом удивительно мягкий голос Ильи. Он неуверенно потрепал её по плечу. — Он же сильный. Поправился.
— И мы все тут, — добавила Катя, и в её голосе не было привычной ехидны, только взрослая, почти материнская нежность.
Андрей стоял, обняв жену, к его ногам прижались Маша и Костя, а остальные образовали живое, тёплое кольцо вокруг них. Он слушал этот гомон — взволнованные вопросы, утешения, смешок Кости, который уже что-то шептал сестре, — и чувствовал, как ледяная пустота внутри понемногу отступает, заполняясь этим шумом. Этой жизнью.
Его крепость стояла. Несмотря на трещину в самом фундаменте, от которой ещё долго будет веять холодом, стены выдержали. Потому что они были сложены не из случайной биологии, а из сознательного, ежедневного выбора: гладить по голове, помогать с уроками, пугать монстров из-под кровати, мириться после ссор, радоваться пятёркам и утешать из-за двоек. Из двадцати лет общей истории, где каждый смех и каждая слеза были настоящими.
Он посмотрел поверх головы Ольги на рисунок Сони в своей руке. На это детское, наивное солнце с лучами до краёв листа.
«Вот, — подумал он с горькой и светлой ясностью. — Вот она, моя работа. Быть этим солнцем. Даже если в собственной душе ещё долго будет пасмурно и больно. Светить. Греть. Не дать этому хрупкому миру погрузиться во тьму».
— Пап, — дернул его за штанину Костя. — А торт будет? Раз ты выздоровел?
Андрей встретился взглядом с Ольгой. В её заплаканных глазах мелькнул огонёк — слабый, но живой. Она едва заметно кивнула.
— Будет, — твёрдо сказал Андрей, и впервые за этот день его улыбка стала почти что настоящей. — Обязательно будет. Самый большой. Потому что мы все — дома. И мы — вместе. Навсегда.
И это «навсегда» звучало уже не как приговор, а как обещание всегда быть вместе, одной счастливой семьёй, одним целым, вместе и навсегда
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Начало истории ниже по ссылке
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)