Вес утром: 98,9
Меню:
10:00 яйца, сыр, овощи
12:00 яблоко и орехи
14:00 котлеты из индейки, гречка
18:00 творог с ягодами
Бесплатные рецепты с кбжу и точным количеством ингредиентов для этого меню вы найдете в telegram :
Вес чуть вверх — и вот она, старая привычка: “значит, вчера все было зря!"
Но слова Ольги держат меня за плечи: “Это просто день. Это просто нервы”.
Я встаю и первым делом открываю окно. Февральский воздух режет щёки, и мне от этого легче. Как будто можно чуть-чуть заморозить внутри то место, где вчера разломалось “мы”.
В голове с утра крутится одна и та же мысль: “Как сказать Ане?”
Телефон звонит в 08:17. На экране — “Свекровь”.
Я смотрю на экран и чувствую, как в груди поднимается знакомая тяжесть. Свекровь умеет задавать вопросы так, будто она не спрашивает, а проверяет на вшивость.
Я беру трубку.
— Марина, доброе утро, — голос у неё слишком бодрый. Слишком гладкий. — Я тебя не разбудила?
— Нет, — говорю я. — Слушаю.
— Илья вчера был какой-то… нервный, — она делает паузу. — Он сказал, что вы “поговорили”. Я решила уточнить. Что происходит?
Я слышу, как она удерживает себя от слова “опять”. Как будто я — не женщина, которая двадцать лет была в семье, а непослушная ученица.
— Мы разводимся, — говорю я спокойно.
Тишина такая, что я успеваю услышать собственное дыхание.
— Прости, что? — наконец произносит она. — Это… это ты сейчас на эмоциях?
И вот оно. Самое любимое — “на эмоциях”. Потому что если женщина принимает решение — значит, истерит. А если мужчина — значит, “он устал”.
— Нет. Не на эмоциях. Это решение, — отвечаю я.
Она выдыхает, и в этом выдохе сразу появляется другой тон. Чуть холоднее. Чуть выше.
— Марина, ну что ты начинаешь? У вас ребёнок. Ты хочешь устроить ей такую травму перед выпускным?
Я почти улыбаюсь. Не потому что смешно — потому что узнаваемо до боли. Её тактика: давить ребёнком, давить стыдом, давить “что люди скажут”.
— Травма у ребёнка — когда мама живёт в унижении и слезах, и на кухне улыбается через силу, — говорю я. — Аня не маленькая. И я не собираюсь устраивать спектакль.
— А унижение — это что? — свекровь будто искренне удивляется. — Илья у меня живёт, потому что вам надо было остыть. Мужчины иногда…
— Он мне изменял, — перебиваю я. Я не повышаю голос, просто произношу факт. — Полгода.
На том конце — короткий, очень человеческий звук. Как будто у неё перехватывает дыхание. Я жду, что сейчас будет “я не верю”. Но она выбирает другое.
— Ты уверена? — спрашивает она тихо. И сразу же добавляет: — Марина, ты же понимаешь, что сейчас многие… много что говорят. Сплетни. Зависть. Илья у меня один, он не мог, я его знаю!
Я смотрю на свою кухню: чистый стол, две кружки, вчерашняя тишина. И понимаю, что мне не хочется спорить.
— Я не обсуждаю это с вами, — говорю я. — Я обсуждаю это с Ильёй. Мы всё решили.
— “Всё решили”… — свекровь вдруг становится жёстче. — Ты решила. А Илья что? Он мужчина, он может ошибиться! Все мужчины иногда ошибаются! И что, сразу разводиться? Женщина должна быть мудрее!
Вот тут у меня внутри что-то щёлкает. Раньше бы я начала доказывать, что я “мудрая”. Сейчас я слышу только одно: “ты должна проглотить”.
— Я и есть мудрее, — отвечаю я. — Поэтому я выхожу из того, что меня разрушает.
Она молчит пару секунд, а потом выдаёт самое больное — и, конечно, “случайно”.
— А ты сама… ты ведь последние годы… — она подбирает слова, — ты невыносима! Ты кроме похудения ни о чем не думала! Может, Илье просто не хватало… нормальной женщины рядом?!
Я не сразу понимаю, что у меня дрожат пальцы. Вот оно! Удар туда, где когда-то было слабое место. “Ты сама виновата. Ты не такая. Ты не соответствовала.”
Я делаю вдох.
— Вы оправдываете измену Ильи тем, что я была “не такая”. Это не разговор. Поэтому я его заканчиваю.
— Марина, ну подожди, — свекровь сразу меняет тон на “ласковый”. — Я же не хотела обидеть. Я просто…
— До свидания, — говорю я. И кладу трубку.
И вот тут — да. Я сажусь на стул и впервые за утро чувствую, как подступают слёзы.
Не из-за Ильи. Из-за того, как легко меня пытались снова сделать виноватой. Из-за того, что столько лет я жила с ощущением, что мне надо “заслужить нормальное отношение”.
Я вытираю лицо ладонями. И говорю вслух, тихо, будто кому-то маленькому внутри:
— Ты ничего не должна заслуживать. Ты просто человек.
А потом собираюсь. Потому что сегодня приедет Аня.
Рабочий день проходит ровно. Удивительно, но даже Света ничем сегодня не задевает.
Домой я иду пешком. Надо проветрить голову и привести мысли в порядок.
Я захожу домой.
— Мам, привет! — Аня выходит из своей комнаты.
Я улыбаюсь.
— Привет.
— Мы ужинаем вместе?
— Конечно!
Пока она в комнате, я готовлю наш ужин. Не сложный: творог с ягодами — у меня по плану. А ей я добавляю ещё мёд и пару кусочков банана, потому что я не собираюсь превращать дом в казарму “ПП”.
Дом — это не про наказания. Дом — это про жизнь!
Аня выходит на кухню в 18:00. Садится напротив и сразу начинает говорить — быстро, как будто откладывала весь день.
— Мам… бабушка... — она ковыряет ложкой ягоды. — Она спрашивала про папу.
Я замираю, но делаю вид, что просто слушаю.
— Что именно? — спрашиваю я.
— Ну… “а папа где?”, “а папа когда придёт?”, “а папа вам помогает?” — Аня закатывает глаза. — Я говорю: “не знаю”, “наверное, занят”. А она такая: “а ты что, совсем ничего не знаешь?”
Аня смотрит на меня внимательно. Не как ребёнок. Как человек, который уже многое понял, но ждёт, чтобы взрослые перестали играть в “всё нормально”.
Я кладу ложку. И понимаю: вот он — момент, который нельзя обойти. Нельзя улыбнуться, нельзя отшутиться, нельзя “потом поговорим”. Потому что “потом” превращается в годы, а потом ребёнок вырастает и больше не верит ни одному слову.
— Ань, — говорю я, и голос у меня на удивление ровный. — Я должна тебе кое-что сказать. И мне важно, чтобы ты услышала: ты ни в чём не виновата. Ты вообще не причем, это наши с папой отношения.
Она молча кивает. И я вижу, как у неё напрягаются плечи.
— Вчера папа приходил, — продолжаю я. — Мы разговаривали. И мы решили… что мы разводимся.
В комнате становится тихо. Даже холодильник будто перестаёт шуметь.
Аня не реагирует сразу. Она берёт ложку, кладёт обратно. Смотрит на творог, как будто там ответ.
— То есть… он не вернётся? — спрашивает она, и голос у неё ровный, но слишком взрослый для семнадцати лет.
— Нет, — отвечаю я. — Мы не будем жить вместе.
Она кивает снова. И вдруг очень тихо:
— Я так и думала....
И вот это “я так и думала” меня добивает сильнее любых слёз. Потому что дети всегда знают раньше взрослых. Они просто молчат, чтобы нас не ранить. Или чтобы не рушить то, что мы притворяемся семьёй.
— Почему ты так думала? — спрашиваю я, хотя боюсь ответа.
Аня пожимает плечами, будто это не важно, будто это очевидно:
— Мам… он же давно… как будто не здесь. Он когда приходил, он смотрел мимо. И ты… — она запинается, — ты как будто всё время пыталась быть удобной. А потом злилась. И потом опять старалась. Это… это видно.
Я сглатываю. Я не хочу, чтобы она видела мою слабость. Но я позволяю себе быть живой.
Аня поднимает на меня глаза.
— Он… из-за другой? — спрашивает она прямо.
Я на секунду закрываю глаза. Вот сейчас главное — не вывалить на неё взрослую грязь и не сделать из неё “подругу”. Ей не надо подробностей. Ей надо опора.
— Папа сделал выбор, который разрушил доверие, — говорю я. — И я не могу с этим жить. Я не буду. Это всё, что тебе нужно знать. Подробности — не для тебя. Тебе не надо в это вникать.
Аня смотрит на меня долго. Потом внезапно её лицо ломается — буквально на секунду. И она отворачивается, быстро трет глаза рукавом, как будто ей стыдно, что слёзы вообще появились.
— Мам, я не хочу, чтобы ты была одна, — говорит она тихо.
И всё. Вот тут слезы льются у меня. Не рыдания, но слёзы текут сами — горячие, беззвучные. Потому что моя девочка, которая должна думать про экзамены, мальчиков и подруг, думает о том, чтобы мама не осталась одна.
Я протягиваю руку через стол и накрываю её ладонь своей.
— Я не одна, — говорю я. — Я с тобой. И я с собой. И ты — не моя “поддержка”. Ты — моя дочь. И твоя задача — жить свою жизнь. А моя задача — сделать так, чтобы дома тебе было спокойно.
Аня сжимает мою руку.
— Ты… ты точно справишься? — спрашивает она, и в этом вопросе весь её страх.
Я вытираю слёзы и киваю.
— Да. Я справлюсь. Мне будет больно, но я справлюсь. И знаешь что? — я пытаюсь улыбнуться. — Мне впервые за долгое время не страшно. Мне грустно. Но мне не страшно.
Она молчит, потом вдруг говорит:
— Бабушка… то есть твоя… — она запутывается. — Моя бабушка… она будет говорить, что ты виновата.
— Возможно, — отвечаю я. — Но я не обязана принимать чужую вину на себя.
Аня хмыкает, почти по-взрослому:
— Мам, это .. сильно.
— Я учусь, — говорю я.
Мы доедаем ужин почти молча. Не потому что нам нечего сказать, а потому что слова сейчас — как стекло: одно неверное движение, и порежешься.
После ужина Аня собирается идти в свою комнату, но вдруг останавливается в дверях и говорит, не оборачиваясь:
— Мам… только, пожалуйста… не возвращай его, если он будет просить. Ладно?
И вот тут у меня снова подкашиваются колени. Потому что это уже не про меня. Это про то, что она видела. Про то, что она, оказывается, тоже жила в ожидании: вернётся — уйдёт — вернётся.
— Я не знаю, что будет, — говорю я честно. — Но я знаю, что я больше не предам себя. Обещаю!
Она кивает и уходит в комнату.
А я остаюсь на кухне и смотрю на две ложки в раковине, на наши кружки, на тарелки на столе. Такой обычный вечер. И такая не обычная жизнь.
Телефон лежит рядом. Мне хочется написать Илье: “Я сказала Ане”. Но я не пишу. Пусть он сам найдёт в себе мужество поговорить с дочерью. Я больше не буду делать за него взрослые шаги.
Я открываю заметки и записываю:
“98,9 — не катастрофа. Катастрофа — жить в лжи. Сегодня я сказала правду самому дорогому человеку. И мир не рухнул. Аня плакала тихо. Я тоже. И это, наверное, и есть любовь — не спасать любой ценой, а быть рядом честно”.
И всё равно внутри у меня один вопрос: Илья попробует вернуться?
Потому что я знаю его. Он может прийти через неделю с глазами “я всё понял”. Может прийти с цветами. Может прийти с виноватым голосом. Может начать давить через маму, через “ну что ты ломаешь”, через “ради Ани”.
И вот тогда будет настоящий экзамен.
Я выключаю свет на кухне и иду в коридор. За дверью Аниной комнаты слышу музыку. Она ставит что-то тихое — чтобы не слышать свои мысли.
Я прислоняюсь лбом к стене на секунду и шепчу:
— Держись, Марина. Ты уже начала!....
Продолжение следует. Подпишись!
Если книга вам нравится — можно угостить меня кофе. Это вдохновляет выкладывать новые страницы каждый день.
Вы читаете книгу "365 дней интервального голодания. Я учусь не заедать жизнь", автором которой является автор данного блога Татьяна К. Все персонажи вымышленные. Книга написана после похудения автором на 41 кг. на интервальном голодании. Данная статья является объектом интеллектуальных (авторских) прав в силу ст. 1255 Гражданского кодекса РФ и не может использоваться третьими лицами без указания ссылки на автора и источник заимствования."