12 февраля 1952 года. Станция Бологое. Минус двадцать восемь градусов. Предрассветная тишина, нарушаемая лишь скрежетом колёс товарного состава №721. По документам — двенадцать вагонов. На путях — тринадцать. Последний — белый, без номеров, без табличек, без единого знака, который мог бы сказать, откуда он пришёл. Дверь наглухо заклеена прорезиненной лентой с металлическим отливом — будто кто-то пытался стереть его из реальности, прежде чем он успел коснуться чужого взгляда.
Дежурный по станции Николай Фёдорович Матвеев знает: в советской системе каждый болт учтён, каждый вагон имеет историю. Но этот — словно возник из пустоты. А когда приезжает чёрная «М», когда машинист Крылов через пять дней застреливается, а новый диспетчер Соколов начинает записывать каждое слово старшего коллеги в потрёпанный блокнот — Матвеев понимает: он увидел то, что не должен был видеть.
«Белый цвет приносит несчастье», — шепчет перед смертью жена Крылова.
Это не просто история о секретном грузе. Это хроника молчания, страха и тихого сопротивления обычного человека в эпоху, когда правда становилась смертным приговором. Где грань между долгом и совестью? Что перевозили в тех белых вагонах, и сколько жизней было стёрто из архивов, чтобы тайна осталась тайной?
12 февраля 1952 года, в четыре утра, на станцию Бологое прибыл состав №721 по маршруту Ленинград — Москва. Обычный товарный поезд, подобных которыми через узловую станцию проходило десятки каждый день. Паровоз тяжело дышал паром в морозном воздухе, колёса скрежетали по заледеневшим рельсам. Но этот состав оказался необычным.
Машинист Пётр Васильевич Крылов подал сигнал экстренной остановки, едва поезд показался из-за поворота у водонапорной башни. Свисток разорвал предрассветную тишину, эхо покатилось по заснеженным путям. Дежурный по станции Николай Фёдорович Матвеев выбежал из вокзала, натягивая на ходу тяжёлую шинель. Валенки скрипели по утоптанному снегу, дыхание превращалось в белые клубы пара.
Мороз был собачий — минус двадцать восемь по Цельсию. Один из тех февральских морозов, когда металл обжигает кожу даже через рукавицы. Крылов уже слезал с паровоза, держась за поручни окоченевшими руками. Его обветренное лицо, обычно спокойное и уверенное, было белым не только от холода. В руках у него дрожала папка с путевыми документами — коричневая кожаная, которую железнодорожники берегли как зеницу ока.
— Николай Фёдорович, тут что-то не то? — голос Крылова звучал глухо в морозном воздухе. Он протянул документы дрожащими пальцами. — Состав по накладной — двенадцать вагонов. Проверил три раза. А у меня тринадцать. И последний… последний — не наш.
Матвеев взял бумаги, поправил очки и принялся сверять. Его опытный глаз, выдержавший двадцать семь лет работы на станции, привык к цифрам, к форматам, к порядку. Но сейчас цифры не сходились с реальностью.
Он отложил документы и пошёл считать вагоны, шагая вдоль состава по скрипучему снегу. Фонарь в руке качался, желтый свет скользил по темным бокам. Двенадцать обычных грузовых вагонов — серые, потёртые, с ржавыми пятнами и белыми полосами наледи под крышами. На каждом — чёткие номера, обозначения грузоподъёмности, даты ремонта. Всё как полагается. Всё по инструкции.
А вот тринадцатый…
Матвеев остановился, как вкопанный. Фонарь чуть не выпал из рук. Вагон был выкрашен в белый цвет — необычно для грузового подвижного состава. Советские товарные вагоны красили в серый или коричневый. Белый — только для пассажирских и рефрижераторов. Но главное было не в цвете. Главное — на нём не было ни одного опознавательного знака. Ни номера, ни обозначения завода-изготовителя, ни грузоподъёмности. Даже технических табличек не было видно.
Словно кто-то стёр с металлического борта все следы происхождения. Крылов подошёл ближе. Его валенки глухо проваливались в снег. Дыхание машиниста было частым — как у человека, увидевшего то, что не укладывается в голове.
«А ещё, Николай Фёдорович… дверь заклеена. Не заперта — заклеена. Полосами, как лейкопластырь, только толще. И наглухо. Ни щели».
Матвеев направил фонарь на дверь. Вся поверхность была покрыта полосами плотного материала — не бумаги, не ткани, а чего-то, похожего на прорезиненную ленту с металлическим отливом. Полосы шли внахлест, образуя сплошное покрытие без единой щели. В морозном воздухе материал казался жёстким, как замёрзший металл. Когда он попытался подцепить край ногтем — лента не поддалась. Держалась, будто приваренная.
Дежурный обошёл вагон по кругу. Обычно у грузовых вагонов есть вентиляционные решётки, смотровые люки, технические отверстия. Здесь — ничего. Белая гладкая поверхность, тянущаяся от крыши до колёс, как стена операционной. Даже заклёпки, которые должны были соединять листы обшивки, были зашлифованы и закрашены так тщательно, что поверхность казалась литой.
Колёса выглядели новыми — без следов ржавчины, без масляных пятен, без грязи с путей. Металл блестел, как только что сошедший с конвейера. Даже рессоры и амортизаторы — без единого следа эксплуатации.
Матвеев присел на корточки, направил фонарь под вагон — и тьма поглотила луч уже в метре от края.
Крылов стоял поодаль, переминаясь с ноги на ногу. Машинист нервничал — и это было понятно. За тридцать лет на железной дороге он перевозил и секретные грузы под брезентом, и спецвагоны с охраной, и составы с пометкой «Совершенно секретно», сопровождаемые людьми в форме без знаков различия. Но чтобы вагон появился — без документов, без сопровождения, без намёка на происхождение — такого не бывало.
Железная дорога была механизмом, где каждый болт учитывался, каждое движение фиксировалось в журналах. Каждый вагон имел историю — от схода с конвейера до списания.
Матвеев вернулся в дежурку. Комната была маленькой — четыре на пять метров — но натоплена докрасна. Чугунная печь в углу гудела, как самовар. На стенах — расписания, схемы путей, портрет Сталина в чёрной рамке, календарь за 1952 год с крупными красными цифрами. Тяжёлый чёрный телефон с дисковым набирателем стоял на столе рядом со стопками журналов регистрации.
Он снял трубку, набрал номер дежурного диспетчера Октябрьской железной дороги. Гудки звучали долго. Трубку взяли только после седьмого или восьмого. Голос в наушнике был сонным, недовольным — для диспетчерской службы 4 утра не время для сбоев.
Матвеев объяснил чётко, по-военному. Состав 721. Двенадцать вагонов по документам — тринадцать на путях. Лишний — белый, без номеров, без знаков, дверь заклеена неизвестным материалом. Машинист подтверждает: вагон был в составе с Ленинграда. Просит указаний.
Пауза затянулась на минуту. Слышались приглушённые переговоры. Потом — голос:
«Состав временно задержать на станции. Белый вагон не трогать. Дождаться указаний сверху».
Больше ничего.
Матвеев повесил трубку. Холодок пробежал по спине — несмотря на жар в комнате. За двадцать семь лет он привык к странностям. Но тон диспетчера говорил: это не сбой. Это тайна. Очень серьёзная.
Он посмотрел в окно. Крылов ходил возле паровоза, подбрасывал уголь. Машинист не собирался уезжать. Он ждал. А белый вагон стоял в хвосте состава — неподвижный, молчаливый, как гроб на колёсах.
В половине пятого утра на привокзальную площадь въехала чёрная «М» с затемнёнными стёклами. Из неё вышли двое мужчин в длинных пальто с каракулевыми воротниками. Первого Матвеев узнал — Семён Григорьевич Волков, начальник службы перевозок Октябрьской дороги. Второго — не знал. Но по выправке, по твёрдости взгляда — не железнодорожный. Скорее всего — из органов.
Они не пошли к вокзалу. Напрямую — к белому вагону. Шли быстро, без суеты, точно зная, что искать.
Матвеев последовал за ними, держась на расстоянии. Крылов тоже отошёл от паровоза.
Незнакомец достал фонарик с узким лучом. Водил им по полосам на двери, проверял швы, сцепки. Волков что-то записывал в блокнот, время от времени поглядывая на часы.
Осмотр длился двадцать минут. Потом незнакомец что-то сказал Волкову вполголоса. Тот кивнул.
Оба вернулись к машине и не уехали. Стояли, ожидая.
В половине шестого раздался телефонный звонок.
Матвеев поднялся в дежурку. Голос в трубке был другим — официальным, сухим, без эмоций. Человек, привыкший отдавать приказы.
«Состав №721 — продолжить маршрут. Белый вагон — в составе. Записей в журналах не делать. Время стоянки списать на технические неполадки паровоза. Машинисту Крылову — объявить, что вопрос решён в рабочем порядке. Больше никаких подробностей».
Матвеев повесил трубку. Желудок сжался. Такие приказы означали одно: дело — на самом верху. Государственная тайна. А люди, которые знают слишком много, исчезают. Или перестают говорить.
Он спустился на перрон. Волков выслушал, кивнул. Его спутник достал из машины чемоданчик и направился к белому вагону. Что он делал — Матвеев не видел. Заслонял собой обзор. Но когда вернулся — чемоданчик был пуст.
Волков подошёл к Крылову. Объяснил коротко. Машинист кивал. Но по лицу было ясно — он не верит. Слишком много лет возил поезда, чтобы поверить в случайность. Но спорить — себе дороже. Особенно когда рядом стоит человек с лицом, от которого лучше не смотреть.
В шесть утра состав тронулся. Паровоз дал протяжный гудок. Колёса заскрежетали. Вагоны покатили мимо перрона. Белый — последним. Безмолвный. Загадочный.
Матвеев проводил его взглядом, пока красный фонарь на хвосте не исчез за поворотом. Чёрная «М» уехала сразу. Волков даже не попрощался. Только кивок. Его спутник не заметил Матвеева — будто тот был частью рельсов.
На станции снова стало тихо. Обычная февральская тишина.
Матвеев вернулся в дежурку, заварил чай в железной кружке, сел за журнал регистрации. В графе «время отправления» — 6.15. В графе «количество вагонов» — 12. В графе «особые отметки» — задержка по техническим причинам.
Всё как велели. Никакого белого вагона. Никаких странностей. Обычный рабочий день. Но чай не шёл в горло. Руки дрожали, когда он записывал. Двадцать семь лет честной службы. И впервые писал заведомую ложь в официальный документ.
Он понимал: после такого — молчать. Не задавать вопросов. Но понимание не убивало тяжесть в груди.
Следующие дни прошли в рутине. Поезда приходили и уходили. Пассажиры торопились. Грузчики таскали мешки.
Но Матвеев ловил себя на том, что всматривается в каждый белый вагон. Рефрижераторы, пассажирские — их было много. Но ни один не походил на тот, что проехал через Бологое 12 февраля.
Он не рассказал никому. Даже жене. Отвечал односложно. Ел молча. Ложился рано. Но сон не шёл. Перед глазами — белая гладкая поверхность. Лицо незнакомца. Сосредоточенное. Профессиональное. Привыкшее к секретам.
На третий день, 15 февраля, на станцию прибыл внеплановый пассажирский поезд из Ленинграда. Обычно он шёл без остановки. Но этот встал на запасной путь.
Из вагона первого класса вышел мужчина средних лет в железнодорожной форме — с полковничьими погонами. Матвеев не знал его в лицо. Но по значкам, по наградам — большой начальник. Из центрального аппарата Министерства путей сообщения.
Полковник прошёл прямо в дежурку. Представился: Анатолий Петрович Кузнецов, заместитель начальника политотдела дороги. Попросил журналы регистрации за последнюю неделю.
Матвеев достал тома. Кузнецов внимательно изучал записи. Особенно долго — о составе №721. Водил пальцем по строкам. Сверял время. Перечитывал отметку о технических неполадках.
Потом поднял глаза.
— Помните что-нибудь особенное об этом составе?
— Была небольшая задержка из-за проблем с паровозом, — ответил Матвеев. — Машинист жаловался на подачу пара. Больше ничего.
Кузнецов кивнул, записал что-то, закрыл журнал.
Перед уходом он долго смотрел на Матвеева — будто пытался прочитать его мысли.
— Политотдел ценит добросовестность и лояльность, — сказал он. — Особенно тех, кто понимает важность государственной тайны и не болтает лишнего. Такие люди могут рассчитывать на поддержку руководства и продвижение.
После его ухода Матвеев почувствовал себя ещё хуже.
Слова о лояльности прозвучали не как поощрение, а как предупреждение.
Он понимал: за ним теперь будут следить. Проверять каждое слово. Каждый жест. Любая неосторожность — любое намёк — может стоить не только работы. Но и свободы.
Вечером того же дня Матвеев зашёл в железнодорожный клуб, где обычно собирались машинисты, составители и другие работники станции. Он надеялся узнать что-нибудь о Крылове — не рассказывал ли машинист кому-то о белом вагоне, не делился ли впечатлениями о странном происшествии. Но оказалось, что Крылов не появлялся в клубе последние три дня. Старший машинист Иван Сергеевич Морозов сказал, что Петр Васильевич взял больничный — жалуется на сердце, врач прописал покой.
Матвеев знал Крылова много лет. Машинист был крепким, здоровым мужчиной, никогда не жаловался на здоровье, и за всю карьеру лежал на больничном от силы два-три раза. Что могло случиться с его сердцем за три дня? Дежурный по станции решил навестить машиниста дома — узнать, как дела, и заодно убедиться, что тот не говорит о происшествии. Крылов жил в железнодорожном посёлке в двух километрах от станции, в деревянном доме с резными наличниками и небольшим огородом.
Дом стоял в тупике, последний в ряду одинаковых построек для железнодорожных семей. Матвеев постучал в дверь — никто не ответил. Окна были тёмными, хотя на дворе стояли февральские сумерки, и во всех соседних домах горел свет. Сосед по участку, пожилой составитель Григорий Никитич Павлов, вышел покурить на крыльцо и сказал, что Крыловых дома нет уже второй день. Жена Петра Васильевича, Мария Степановна, уехала к сестре в Тверь, а сам машинист, говорят, лежит в больнице.
Какая именно больница — Григорий Никитич не знал. Крылов никому ничего не объяснял, только сказал жене: собираться и быстро уезжать. Матвеев вернулся домой с тяжёлым чувством. Что-то происходило не так. Крылов был человеком открытым, общительным, привык делиться новостями с соседями. А тут вдруг замкнулся, отправил жену из города, сам исчез. Либо его серьёзно напугали, либо… лучше даже не думать о других вариантах.
16 февраля.
С утра на станции появился новый дежурный диспетчер — молодой парень лет двадцати пяти, Владимир Михайлович Соколов. Представился, сказал, что переведён из Ленинграда, будет работать в паре с Матвеевым. Но что-то в новом сотруднике настораживало. Слишком внимательно Соколов изучал журналы, слишком подробно расспрашивал о движении поездов за последнюю неделю, слишком часто поглядывал на Матвеева, когда думал, что тот не видит.
К обеду 17 февраля стало ясно: Соколов — не простой диспетчер. Он знал слишком много о внутренних делах станции, слишком уверенно ориентировался в документах, которые обычный переводной работник изучает неделями. А ещё у него была привычка записывать в блокнот не только служебную информацию, но и обрывки разговоров, имена людей, время их прихода и ухода. Матвеев понял: за ним приставили наблюдателя.
В тот же день, ближе к вечеру, пришла новость, которая заставила Матвеева похолодеть. Дежурный врач станционной больницы Анна Ивановна Петрова зашла в дежурку и сообщила, что машинист Крылов найден мёртвым в своём доме. Застрелился из охотничьего ружья. Предсмертной записки не было, но соседи говорили, что последние дни Пётр Васильевич выглядел подавленным, жаловался на бессонницу и головные боли. Соколов внимательно выслушал сообщение врача и что-то записал в свой блокнот. Потом спросил:
— Не знает ли Анна Ивановна, с чем могла быть связана депрессия машиниста?
Врач пожала плечами:
— Крылов ко мне не обращался. Медкарта чистая. Жалоб на здоровье не было.
Самоубийство стало полной неожиданностью для всех, кто знал Петра Васильевича. Матвеев слушал этот разговор и чувствовал, как холодеет кровь в жилах. Крылов застрелился через пять дней после встречи с белым вагоном. Случайность? Или машинист знал что-то такое, что не должен был знать? А может, видел что-то такое, что не должен был видеть?
Вечером Матвеев долго сидел в дежурке один, после смены Соколова. За окном мела поземка, снег залеплял стекла, и железнодорожные пути терялись в белой мгле. Он думал о Крылове, о белом вагоне, о людях в чёрной машине, о полковнике с вопросами. Все эти события были связаны между собой невидимой нитью. Но какой именно — понять было невозможно.
Похороны Крылова состоялись 19 февраля на железнодорожном кладбище за городом. Пришли почти все работники станции, многие машинисты из депо, соседи по посёлку. Гроб несли на руках по заснеженным дорожкам между старыми могилами с железнодорожными звёздами на памятниках. Мария Степановна, жена покойного, приехала из Твери, бледная как полотно, в чёрном платке и старом пальто. Плакала тихо, не на взрыд — как плачут женщины, которые ещё не до конца поверили в случившееся. Матвеев стоял в толпе провожающих и наблюдал за присутствующими.
Большинство лиц были знакомыми — людьми, с которыми он работал годами. Но несколько человек он видел впервые. Трое мужчин в одинаковых тёмных пальто стояли поодаль от основной группы, не приближались к гробу, не выражали соболезнования родственникам. Просто наблюдали. Один из них что-то записывал в небольшой блокнот, другой фотографировал присутствующих небольшим фотоаппаратом, стараясь делать это незаметно.
После похорон Мария Степановна подошла к Матвееву. Они давно знали друг друга — их семьи дружили, дети вместе ходили в школу. Женщина взяла дежурного по станции за руку в пальто и отвела в сторону от толпы, за высокий памятник начальнику станции, умершему ещё до войны. Голос у Марии Степановны был хриплым от слёз, но слова звучали чётко и твёрдо.
— Петр Васильевич перед смертью вёл себя очень странно. Последние три дня почти не спал. Ходил по дому, как неживой, всё время прислушивался к звукам за окном. На прямые вопросы отвечал уклончиво. Говорил только: на работе случилось что-то такое, о чём лучше не знать и не говорить. Вечером перед самоубийством долго писал какое-то письмо, потом сжёг его в печке. Утром проводил жену на поезд и сказал: если с ним что-то случится — пусть она не возвращается в Бологое, как можно дольше.
Мария Степановна помолчала, вытерла глаза платком и добавила:
— Петр Васильевич просил передать вам особые слова. Сказал: «Если Николай Фёдорович спросит — передай: белый цвет приносит несчастье. Пусть помнит об этом». Больше ничего объяснять не стал. Только повторил дважды, чтобы я не забыла эти слова.
Матвеев почувствовал, как по спине пробежал холодок. Крылов знал, что умрёт, и оставил зашифрованное послание. «Белый цвет приносит несчастье» — ясный намёк на белый вагон и на то, что случилось с теми, кто его видел. Машинист предупреждал об опасности, но делал это так, чтобы посторонние не поняли смысла слов.
После похорон Матвеев вернулся на станцию подавленным и напуганным. Соколов встретил его с обычными вопросами: как прошла церемония, много ли было народу, что говорили люди. Дежурный по станции отвечал односложно, стараясь не показать волнения. Но новый диспетчер был наблюдательным человеком и явно заметил изменения в настроении старшего коллеги.
Следующие дни прошли в нервном ожидании. Матвеев исполнял свои обязанности механически, но мысли постоянно возвращались к белому вагону и смерти Крылова. Он ловил себя на том, что вздрагивает от резких звуков, оглядывается на шаги за спиной, внимательно изучает лица незнакомых людей на перроне. Сон стал прерывистым, аппетит пропал, жена начала спрашивать, что случилось.
23 февраля на станцию прибыл очередной товарный состав из Ленинграда — обычный груз: лес, металл, продовольствие. Матвеев осматривал вагоны по стандартной процедуре, проверял документы, отмечал время прибытия. И вдруг увидел то, что заставило его сердце пропустить удар. В середине состава стоял ещё один белый вагон. Не такой, как неделю назад — этот был с номерами и опознавательными знаками. Обычный рефрижератор для перевозки скоропортящихся грузов. Но цвет был тот же самый — яркий, молочно-белый, который теперь казался Матвееву зловещим.
Дежурный по станции подошёл ближе и почувствовал, как начинают дрожать руки. Соколов заметил волнение и спросил:
— Что случилось?
Матвеев сослался на усталость и головную боль, но диспетчер явно не поверил объяснениям. Остаток дня новый сотрудник не отходил от старшего коллеги, внимательно наблюдал за каждым его движением, записывал в блокнот время и содержание всех телефонных разговоров.
Вечером того же дня Матвеев понял: так продолжаться не может. Нервы на пределе, Соколов следит за каждым шагом, а воспоминания о белом вагоне не дают покоя ни днём, ни ночью. Нужно что-то делать — но что именно, было не ясно.
В ночь с 23 на 24 февраля Матвеев почти не спал. Лежал в кровати, слушал, как жена тихо дышит рядом, и думал о том, что делать дальше. Крылов мёртв, за ним самим следят, а белые вагоны продолжают ездить по железной дороге, как ни в чём не бывало. Может, тот первый вагон был единственным в своём роде? Или таких ещё много, и они регулярно перевозят что-то настолько секретное, что свидетелей приходится убирать?
Утром Матвеев пришёл на работу раньше обычного. Хотел изучить архивы, найти упоминания о других странных происшествиях с грузовыми поездами. В подвале вокзала хранились журналы регистрации за много лет — толстые переплетённые тома с пожелтевшими страницами. Если белые вагоны ездили и раньше, следы должны были остаться в документах.
Соколов появился на станции в своё обычное время — в восемь утра. Увидев, что Матвеев уже на месте и роется в архивах, насторожился.
— Что ищете, Николай Фёдорович? Нужна ли помощь?
Матвеев сослался на плановую проверку документации оборота — якобы поручение от руководства дороги. Диспетчер кивнул, но недоверие в глазах не исчезло.
Через два часа поисков Матвеев нашёл первую зацепку. В октябре 1948 года была запись о задержке товарного состава по техническим неполадкам. Почерк дежурного, который работал тогда, был аккуратным и понятным. Но в записи о количестве вагонов было исправление: сначала написано 14, потом цифра 4 была заштрихована и исправлена на 3 — получилось 13. Знакомая ситуация. Дальше — больше.
В июне 1949 года — ещё одна задержка по техническим причинам, ещё одно исправление в количестве вагонов. В марте 1950-го — то же самое. Всегда один лишний вагон, всегда списанный на технические неполадки, всегда аккуратно замазанный в официальных документах. Матвеев почувствовал, как холодеет спина. Белые вагоны ездили через Бологое регулярно — примерно раз в полгода. И каждый раз кто-то заботливо стирал следы их существования из официальных бумаг.
Система работала как часы — до тех пор, пока машинист Крылов не оказался слишком любопытным и слишком честным.
В обеденный перерыв Матвеев решился на отчаянный шаг. Дождался, когда Соколов отойдёт в столовую, и позвонил в депо, где работал Крылов. Попросил к телефону старшего машиниста Морозова. Разговор был коротким и осторожным.
— Не рассказывал ли Петр Васильевич перед смертью что-нибудь странное о последних рейсах?
Морозов помолчал, потом сказал вполголоса:
— Крылов действительно жаловался на непонятные вещи. Говорил, что несколько раз видел в составах вагоны, которых не должно было быть согласно документам. Но начальство депо велело машинистам не обращать внимания на такие мелочи и сосредоточиться на безопасности движения. Мол, документы оборота — дело диспетчеров, а не машинистов. Кроме того, за последние три года из депо уволились или умерли четыре машиниста, которые работали на маршруте Ленинград—Москва. Один попал под поезд в нетрезвом виде — хотя раньше не пил. Другой умер от сердечного приступа в сорок два года — при том, что здоровье было отменное. Третий перевёлся в Сибирь по собственному желанию, хотя семья осталась в Ленинграде. А теперь — вот Крылов.
Матвеев повесил трубку с ощущением, что находится в центре огромной и опасной тайны. Белые вагоны были не случайным эпизодом, а частью постоянной системы. Что-то регулярно перевозили по этому маршруту — что-то настолько важное и секретное, что свидетелей устраняли без колебаний.
Вечером 24 февраля Соколов задержался на станции дольше обычного. Сказал, что нужно закончить отчёт для руководства дороги. Матвеев собрался уходить, но диспетчер попросил его остаться — якобы нужна помощь с некоторыми вопросами по движению поездов.
Следующий час Соколов методично расспрашивал Матвеева о работе станции, о взаимоотношениях с машинистами, о том, случались ли за последнее время какие-то необычные происшествия. Вопросы задавались в обтекаемой форме, но смысл был ясен: проверяют, не знает ли дежурный по станции больше, чем должен знать. Матвеев отвечал осторожно, стараясь не дать повода для подозрений. Но чувствовал: Соколов его не отпустит, пока не убедится в лояльности. А убедиться можно было только одним способом — если Матвеев сам расскажет о том, что видел. Тогда с ним можно будет поступить так же, как с Крыловым.
К девяти вечера разговор с Соколовым превратился в настоящий допрос. Диспетчер уже не скрывал истинных целей. Задавал прямые вопросы о составе №721 от 12 февраля:
— Помните ли вы что-нибудь необычное в том поезде? Не было ли расхождений между документами и фактическим составом? Не замечали ли вы каких-то странностей?
Матвеев держался стойко, повторял одну и ту же версию: небольшая задержка по техническим причинам, ничего особенного. Но Соколов был профессионалом и чувствовал, когда собеседник недоговаривает. Диспетчер достал из ящика стола бутылку водки и два стакана, предложил выпить за память о Крылове:
— Хороший был машинист. Жаль, что жизнь так сложилась.