Всю ночь с 6 на 7 марта Матвеев писал подробный отчёт о белых вагонах. Описывал каждый случай,который видел сам или о котором рассказывали Громов и Зыков. Приводил даты, имена, подробности. Излагал свои версии о том, что могло перевозиться в загадочных составах и зачем это было нужно государству. Отчёт получился на двенадцать страниц мелким почерком. Матвеев перечитал его несколько раз, убеждаясь, что не забыл ни одной важной детали. Потом аккуратно переписал текст на тонкой бумаге, чтобы письмо было легче спрятать и переправить.
К утру всё было готово. Оставалось только найти способ передать письмо брату так, чтобы это не заметили органы безопасности.
Матвеев решил воспользоваться помощью Павлова — старый составитель должен был ехать в отпуск к родственникам в Москву. Он мог доставить письмо лично и не оставить никаких следов.
7 марта утром Матвеев передал Павлову запечатанный конверт с адресом брата. Составитель спрятал письмо во внутренний карман пиджака и пообещал доставить его в тот же день. Они договорились, что если с Матвеевым что-то случится, Павлов должен будет рассказать брату всю правду о белых вагонах.
К обеду того же дня на станцию приехала чёрная машина с затемнёнными стёклами. Из неё вышли трое мужчин в штатском и направились к зданию вокзала. Соколов встретил их у входа и провёл в дежурку. Через несколько минут диспетчер вышел и сказал Матвееву, что его вызывают для беседы представители органов государственной безопасности.
Матвеев поднялся в дежурку с тяжёлым сердцем, понимая, что это может быть его последний разговор на свободе.
Трое мужчин в штатском сидели за столом, на котором были разложены папки с документами. Старший представился как майор Кулешов из областного управления МГБ, двое других остались безымянными. Начало беседы было вполне корректным. Кулешов объяснил, что в связи с обострением международной обстановки все ответственные работники железнодорожного транспорта проходят дополнительную проверку на благонадёжность — нужно убедиться, что секретная информация не попадает в руки враждебных элементов.
Первые вопросы касались биографии Матвеева, его семьи, политических взглядов. Дежурный отвечал честно — скрывать было нечего: двадцать семь лет честной работы, никаких нарушений, благодарности от руководства. Семья рабочая, беспартийная, но лояльная советской власти.
Потом разговор перешёл к служебной деятельности. Кулешов интересовался, не замечал ли Матвеев в последнее время чего-то необычного в работе станции. Не было ли подозрительных людей, странных грузов, нарушений установленных процедур.
Дежурный отвечал осторожно, стараясь не дать повода для дальнейших вопросов. Но майор был опытным следователем и чувствовал, когда собеседник не договаривает. Тон беседы постепенно становился более жестким.
Кулешов открыл одну из папок и достал фотографии и снимки Матвеева возле белого вагона 12 февраля, сделанные скрытой камерой. На фотографиях было видно, как дежурный обходит загадочный состав, разглядывает заклеенную дверь, что-то записывает в блокнот. Снимки были чёткими — сомнений в том, кто на них изображён, быть не могло.
Матвеев понял: за ним следили с самого начала, фиксировали каждый шаг.
Кулешов положил фотографии на стол и спросил, может ли Матвеев объяснить своё поведение. Почему он так внимательно изучал вагон, который его не касался? Что записывал в блокнот? С кем обсуждал увиденное?
Дежурный попытался объяснить, что просто исполнял служебные обязанности, проверял состояние подвижного состава. Но майор не поверил. Достал из папки ещё несколько документов — справку о поездке Матвеева в Псков, показания соседей о его встрече с Громовым, записи телефонных разговоров с машинистом Морозовым из депо.
Становилось ясно: органы безопасности знали о каждом шаге дежурного, о каждом его разговоре с возможными свидетелями. Соколов оказался не просто наблюдателем, а координатором целой операции прослушки.
А сам Матвеев попал в тщательно расставленную сеть.
Кулешов перешёл к прямым обвинениям. Сказал, что Матвеев проявляет нездоровое любопытство к секретным государственным грузам, ведёт подрывную деятельность, собирает информацию для передачи враждебным элементам. Такие действия квалифицируются как государственная измена и караются по всей строгости закона.
Майор предложил Матвееву последний шанс: чистосердечно рассказать обо всём, что он знает о белых вагонах, назвать имена сообщников, выдать планы дальнейших действий. В обмен на полное сотрудничество дело можно будет решить в административном порядке без привлечения к уголовной ответственности.
Дежурный понимал — это ловушка. Любое признание будет использовано против него, а обещания мягкости останутся только обещаниями. Но и молчать было бессмысленно — органы безопасности уже знали достаточно, чтобы предъявить серьёзные обвинения.
Матвеев решил играть на время. Сказал, что ему нужно обдумать предложение майора, взвесить все обстоятельства. Попросил отсрочку до завтрашнего дня, чтобы принять окончательное решение.
Кулешов согласился, но предупредил: попытки скрыться или связаться с посторонними лицами будут расценены как признание вины. Матвеев останется под негласным надзором до завтрашней встречи. А если попытается бежать — его задержат немедленно.
Трое мужчин покинули дежурку, но Матвеев понимал: они не уехали далеко. Где-то поблизости их ждёт машина, где-то в толпе железнодорожников прячутся агенты. Каждый его шаг будет отслежен, каждое слово записано.
Оставалось только надеяться, что Павлов успел доставить письмо брату в Москву. И что Василий Петрович поймёт всю серьёзность ситуации и найдёт способ довести информацию о белых вагонах до людей, которые смогут использовать её во благо.
Вечером 7 марта Матвеев пришёл домой и впервые за долгое время крепко обнял жену и детей. Возможно, это была их последняя встреча на свободе.
Ночь с 7 на 8 марта Матвеев провёл без сна. Лежал в кровати рядом с женой, слушал её тихое дыхание и думал о том, что завтра его, скорее всего, арестуют. Дети спали в соседней комнате — девочка одиннадцати лет и мальчик восемь. Что с ними будет, когда отца объявят врагом народа?
К утру дежурный принял окончательное решение. Он не станет признаваться в преступлениях, которых не совершал, и не будет оговаривать невинных людей. Если органы безопасности решили сделать из него козла отпущения — пусть делают. Но правда о белых вагонах должна остаться в письме, которое, надеялся он, уже лежит на столе у его брата в Москве.
8 марта утром Матвеев пришёл на работу в обычное время. Соколов встретил его с притворным сочувствием. Поинтересовался, как прошла вчерашняя беседа с представителями органов. Дежурный ответил уклончиво: разговаривали о режиме секретности, о необходимости повышенной бдительности.
В половине десятого утра на станцию снова приехала чёрная машина. Но на этот раз из неё вышел только майор Кулешов. Прошёл в дежурку и жестом пригласил Матвеева присоединиться к разговору. Соколов поспешно покинул помещение, оставив их наедине.
Кулешов выглядел усталым, но довольным. Сказал, что ночью получил дополнительную информацию о деятельности Матвеева, которая окончательно прояснила ситуацию. Теперь у органов безопасности есть все основания для предъявления серьёзных обвинений.
Майор достал из портфеля новую папку и разложил на столе несколько документов. Среди них была фотокопия письма, которое Матвеев передал Павлову для доставки в Москву.
Дежурный почувствовал, как сжимается сердце, значит, Павлова тоже вычислили и перехватили.
Кулешов начал зачитывать отрывки из письма вслух, комментируя каждый абзац. Объяснял, как материалы, изложенные в документе, могут быть использованы враждебными государству элементами для дискредитации советской власти и разглашения государственных тайн.
Особенное возмущение майора вызывали предположения Матвеева о том, что в белых вагонах могли перевозить живых людей для медицинских экспериментов. Кулешов назвал эти версии клеветническими измышлениями, направленными на подрыв авторитета советской науки и здравоохранения.
Но самым серьёзным обвинением стала попытка передать секретную информацию через посторонних лиц в Москву. Это квалифицировалось как шпионаж в пользу иностранных разведок — даже если непосредственного контакта с зарубежными агентами не было.
Кулешов предложил Матвееву подписать заранее составленное признание в антисоветской деятельности. В документе говорилось, что дежурный по станции из корыстных побуждений собирал сведения о секретных перевозках и планировал передать их через своего брата западным журналистам.
Матвеев отказался подписывать. Сказал, что никогда не был врагом советской власти, а действовал исключительно из стремления защитить невинных людей от возможных преступлений. Если государство действительно ничего дурного не делает — то ему нечего скрывать.
Майор выслушал отказ без особого удивления. Видно было, что он не рассчитывал на добровольное сотрудничество.
Кулешов убрал документы в портфель и сообщил, что Матвеев арестован по обвинению в государственной измене. Сегодня же его доставят в областной центр для дальнейшего следствия.
Арест прошёл быстро и буднично. Никаких наручников, никакого сопротивления.
Матвеев попросил только разрешения забрать из дома несколько личных вещей и попрощаться с семьёй. Кулешов согласился, но предупредил: встреча будет проходить в присутствии сотрудников МГБ.
Дом Матвеева был уже оцеплён. Жена стояла на крыльце в слезах, дети прятались за её спиной. Соседи собрались поодаль, перешёптывались, показывали пальцами. Ещё вчера Николай Фёдорович был уважаемым человеком в посёлке — а сегодня стал врагом народа.
Сборы заняли несколько минут. Матвеев взял сменное бельё, тёплую одежду, несколько книг, обнял жену и детей, сказал, что всё будет хорошо, что правда рано или поздно выйдет наружу. Но сам не верил в свои слова.
Перед отъездом к дежурному подошёл Соколов. Сказал, что сожалеет о случившемся, но каждый человек должен нести ответственность за свои поступки — особенно те, кто по долгу службы имеет доступ к государственным тайнам.
Чёрная машина увезла Матвеева в сторону областного центра.
В последний раз он видел станцию Бологом в боковое стекло автомобиля — заснеженные пути, здание вокзала, семафоры. Обычная жизнь железной дороги продолжалась, как будто ничего не произошло.
Тюрьма областного управления МГБ располагалась в центре города, в массивном кирпичном здании дореволюционной постройки. Матвеева провели через несколько контрольных постов, сняли отпечатки пальцев, сфотографировали в профиль и анфас. Потом отвели в одиночную камеру на третьем этаже — три метра на два. Железная койка, параша в углу, маленькое зарешечённое окно под потолком.
Первые три дня прошли в полном молчании. Никто к Матвееву не приходил, никаких допросов не было. Кормили тюремной баландой два раза в день, воду давали в металлической кружке.
Дежурный пытался читать принесённые из дома книги, но мысли постоянно возвращались к семье, к белым вагонам, к тому, что происходит на станции без него.
На четвёртый день камеру открыли и вошёл конвоир. Сказал коротко: «На допрос».
Провели по длинному коридору в кабинет следователя. За столом сидел не майор Кулешов, а другой человек — полковник Смирнов, мужчина лет пятидесяти с холодными глазами и седыми усами.
Допрос начался сразу, без предварительных разговоров. Смирнов зачитал обвинения: «Шпионаж», «Разглашение государственной тайны», «Антисоветская агитация». Каждый пункт обвинения сопровождался ссылками на конкретные действия Матвеева и показания свидетелей.
Оказалось, что Павлов дал подробные показания о встречах с дежурным по станции, о передаче письма, о совместном наблюдении за белыми вагонами. Старый составитель не выдержал давления и рассказал всё, что знал. Его самого арестовали на следующий день после Матвеева.
Громов тоже попал под подозрение. Ветерана вызывали на беседы в райотдел милиции, требовали объяснить, о чём он разговаривал с Матвеевым. Пока Василий Иванович держался — отрицал любые разговоры о белых вагонах.
Но следователи были настойчивыми.
Самое страшное открытие ждало Матвеева в конце допроса. Смирнов сообщил, что брат дежурного по станции, корреспондент Василий Петрович Матвеев, тоже арестован в Москве. Его обвиняют в получении и распространении клеветнических материалов о деятельности советских научных учреждений.
Полковник объяснил, что письмо Матвеева попало к брату, но тот не успел никому его показать. Василий Петрович был арестован дома, когда изучал присланный документ. Теперь оба брата отвечают за одно преступление — попытку разглашения государственной тайны.
Смирнов предложил Матвееву сделку. Если дежурный подпишет полное признание и назовёт всех соучастников, наказание будет более мягким: вместо расстрела — длительный срок в исправительно-трудовом лагере. Брата тоже могут помиловать, если следствие получит полную картину преступления.
Матвеев попросил время на размышления. Понимал: любое признание будет означать конец для всех, кто хоть как-то связан с историей белых вагонов. Громова арестуют, Зыкова найдут в Пскове, машиниста Морозова вызовут на допрос. Круг расширится — пострадают десятки невинных людей.
Но и молчание не гарантировало спасение. Органы безопасности уже знали достаточно, чтобы арестовать всех подозреваемых.
Вопрос был только в том, как долго продлится следствие и сколько людей успеют втянуть в дело. Вечером того же дня к Матвееву в камеру пришёл тюремный священник — молодой человек в рясе, с добрыми глазами и тихим голосом. Представился как отец Михаил и сказал, что пришёл для духовной беседы с заключённым. Разговор был осторожным, но священник дал понять, что знает о деле больше, чем следовало бы простому тюремному капеллану. Упомянул, что в последнее время к нему часто обращаются люди, мучающиеся совестью из-за участия в секретных операциях.
Отец Михаил рассказал, что работает не только в тюрьме, но и в больнице при закрытом научном городке под Москвой. Там он видел вещи, которые не давали ему покоя: людей без документов, лежавших в специальных палатах под постоянным наблюдением; врачей, проводивших эксперименты, явно противоречащие клятве Гиппократа. Священник не называл конкретных мест и имён, но намёки были понятны.
Белые вагоны действительно доставляли людей в секретные лаборатории, где их использовали как подопытных. Масштаб операции был огромен: в ней участвовали десятки научных учреждений по всей стране. Отец Михаил сказал, что таких людей, как Матвеев, которые пытаются противостоять злу, очень мало, но именно они дают надежду на то, что рано или поздно правда выйдет наружу — даже если сейчас их голоса заглушают. История рассудит справедливо. Священник ушёл, оставив Матвеева наедине с тяжёлыми мыслями.
Дежурный понял: он стал частью гораздо более большой истории, чем просто странные вагоны на железной дороге. Речь шла о преступлениях против человечности, совершаемых государством под прикрытием научного прогресса.
На следующий день Матвеева снова вызвали на допрос. Но в кабинете следователя его ждала неожиданность: вместо полковника Смирнова за столом сидел незнакомый человек в штатском. Представился как Валентин Сергеевич Лебедев, сотрудник особого отдела МГБ. Говорил тихо, без угроз и давления, но в его голосе чувствовалась скрытая власть.
Лебедев сообщил, что дело Матвеева приобрело особую важность в связи с изменившейся международной обстановкой. Недавняя смерть товарища Сталина привела к пересмотру многих секретных программ. Некоторые операции, которые раньше считались необходимыми для обороны страны, теперь подлежали тщательной проверке. Сотрудник особого отдела объяснил, что новое руководство страны заинтересовано в получении полной информации о программе, которую Матвеев случайно обнаружил. Белые вагоны действительно перевозили людей для медицинских экспериментов, но не всё в этой программе было законно даже по советским стандартам.
Лебедев рассказал то, что Матвеев только подозревал. Программа началась в конце сороковых годов как часть работ по созданию биологического оружия. Советские учёные изучали воздействие различных веществ на человеческий организм, разрабатывали способы защиты от возможных атак противника. Для экспериментов требовались добровольцы, но их было недостаточно. Постепенно в программу стали включать заключённых, которые формально давали согласие на участие в медицинских исследованиях в обмен на сокращение срока. Потом круг расширился: стали использовать людей без определённого места жительства, душевнобольных, тех, кого никто не станет искать.
К началу пятидесятых годов программа вышла из-под контроля. Некоторые учёные и сотрудники органов безопасности начали использовать систему для личной выгоды или удовлетворения садистских наклонностей. Людей похищали с улиц, подделывали документы, объявляли их без вести пропавшими. Лебедев показал Матвееву несколько фотографий из секретного архива. На снимках были изображены те самые стеклянные ёмкости, которые видел Зыков. Но теперь дежурный мог разглядеть их содержимое.
В мутной жидкости действительно плавали человеческие тела — мужчины, женщины, даже дети. Все живые, все подключённые к различным аппаратам и датчикам. Сотрудник особого отдела объяснил, что эти люди находились в состоянии искусственного сна, пока на них проводили эксперименты: изучали воздействие ядов, радиации, инфекционных заболеваний. Многие умирали, но некоторых удавалось сохранить живыми месяцами и даже годами.
Самое страшное было в том, что среди подопытных оказались не только преступники и бродяги. Программа коснулась обычных советских граждан — железнодорожников, которые знали слишком много о белых вагонах, их родственников — случайных свидетелей.
Крылов не застрелился — его убили и инсценировали самоубийство, когда поняли, что он не будет молчать. Лебедев сказал, что новое руководство намерено прекратить программу и наказать ответственных за злоупотребление. Но для этого нужны свидетельские показания людей, которые могут подтвердить факты преступлений. Матвеев может стать ключевым свидетелем обвинения, если согласится сотрудничать.
Взамен сотрудник особого отдела предлагал полную реабилитацию, освобождение всех арестованных по делу о белых вагонах, материальную компенсацию пострадавшим семьям. Матвеев сможет вернуться к работе и жизни, но уже с пониманием того, что помог остановить чудовищные преступления. Дежурный выслушал предложение с недоверием. Слишком много раз за последние недели ему обещали различные блага в обмен на сотрудничество. Но Лебедев был не похож на обычных следователей — говорил как человек, который действительно хочет восстановить справедливость.
Сотрудник особого отдела дал Матвееву день на размышления. Предупредил, что если дежурный не согласится давать показания добровольно, дело будет рассматриваться в обычном порядке — а это означает длительный срок для всех арестованных и продолжение программы экспериментов под другими названиями. Вечером Матвеев долго думал о предложении Лебедева. С одной стороны, возможность остановить преступления и спасти невинных людей была слишком важной, чтобы ею пренебречь. С другой стороны, опыт последних месяцев научил его не доверять обещаниям людей в штатском. Но выбора, по сути, не было.
Если существовал хотя бы небольшой шанс остановить кошмар белых вагонов, этим шансом нужно было воспользоваться. Даже если потом окажется, что Лебедев обманул, и Матвеев просто попал в новую ловушку. На следующее утро дежурный сообщил охранникам, что готов давать показания.
Показания Матвеева записывались в течение трёх дней. Он рассказывал обо всём, что видел, слышал и узнал за время расследования тайны белых вагонов. Каждая деталь фиксировалась в протоколе, каждое имя проверялось по архивам. Лебедев работал методично, как человек, который действительно стремится докопаться до истины. К концу третьего дня картина стала более полной. Программа экспериментов действительно охватывала десятки научных учреждений — от Ленинграда до Владивостока. Только через станцию Бологое за пять лет прошло более двухсот белых вагонов с живым грузом. В каждом вагоне перевозили от десяти до двадцати человек.
Лебедев показал Матвееву списки пропавших без вести по областям, через которые проходили белые вагоны. Цифры были ужасающими: тысячи людей исчезли без следа именно в те периоды, когда активность перевозок была наиболее высокой. Многих объявляли дезертирами, бродягами, душевнобольными, чтобы прекратить поиски. Сотрудник особого отдела объяснил, что программа была настолько засекречена, что даже высшее руководство страны знало о ней не всё. Сталину докладывали только общие результаты исследований, скрывая методы их получения. Берия курировал операцию лично, но после его ареста многие документы были уничтожены. Теперь новое руководство пыталось восстановить полную картину происходившего, чтобы принять решение о судьбе программы и наказании виновных. Показания Матвеева и других свидетелей были критически важны для этого расследования.
Через неделю после начала дачи показаний Матвеева неожиданно освободили. Без объяснений, без формальностей — просто вернули личные вещи и сказали, что он свободен. На станции Бологое его ждала жена с детьми, которые плакали от радости, увидев отца живым и здоровым. Но возвращение к обычной жизни оказалось непростым. На станции Матвееву уже не доверяли прежних обязанностей — перевели на должность обычного составителя с соответствующим снижением зарплаты. Соколов исчез в тот же день, когда освободили дежурного, и больше его никто не видел.
Громова тоже освободили, но старый ветеран так и не оправился от пережитого стресса. Умер через полгода от сердечного приступа, унеся с собой последние воспоминания о первых белых вагонах. Павлов вернулся домой сломленным человеком. Почти не говорил, избегал встреч с бывшими коллегами. Брат Матвеева, Василий Петрович, был освобождён в Москве. Но из газеты «Правда» его уволили по сокращению штатов. Устроился работать в районную газету, писал заметки о достижениях местного колхоза и успехах школьной самодеятельности. О серьёзной журналистике пришлось забыть навсегда.
Белые вагоны через Бологое больше не ходили. Во всяком случае, Матвеев их не видел. Но иногда, поздним вечером, когда он дежурил на сортировочной станции, ему казалось, что он слышит дальний гудок паровоза и скрежет колёс по рельсам. Звуки приходили из темноты и исчезали, не оставляя следов.
Официально программа медицинских экспериментов была свернута летом 1953 года. Лебедев изредка встречался с Матвеевым, рассказывал о ходе расследования. Несколько руководителей программы были арестованы и осуждены, но большинство участников получили только выговоры и переводы на другие должности. Что стало с людьми, которых перевозили в белых вагонах, так и осталось тайной. Лебедев говорил, что многих удалось спасти и вернуть к нормальной жизни. Но Матвеев подозревал, что правда была более мрачной. Слишком много времени прошло, слишком многие эксперименты были необратимыми.
Прошли годы. Матвеев состарился, вышел на пенсию, стал дедушкой. Но память о белых вагонах не отпускала его. Иногда он рассказывал внукам истории о странных поездах, которые ездили по железной дороге в далёкие времена. Дети слушали, как сказку, не понимая, что дедушка говорит о реальных событиях.