Алкоголь был последним, что нужно Матвееву в такой ситуации. Но отказаться, означало окончательно выдать свою нервозность. Пришлось выпить. Соколов подлил ещё, начал рассказывать о своей работе в Ленинграде, о том, как важно для железнодорожников быть внимательными к деталям и помогать органам государственной безопасности в выявлении нарушений режима секретности. Постепенно разговор перешёл к конкретике.
— По некоторым данным, через станцию Бологое иногда проходят специальные грузы, требующие особого внимания. Работники станции должны фиксировать любые отклонения от нормы и сообщать о них по специальным каналам. Это вопрос государственной важности. И люди, которые помогают в таких делах, могут рассчитывать на поощрение.
Матвеев понимал: пытаются склонить к сотрудничеству. Предлагают стать информатором — следить за коллегами, докладывать о подозрительной активности. Взамен обещают защиту и карьерный рост. Но он также понимал: любое согласие означало конец нормальной жизни. Придётся жить в постоянном страхе, подозревать каждого встречного, превратиться в винтик огромной машины подавления.
В половине одиннадцатого вечера Соколов наконец отпустил Матвеева домой. На прощание ещё раз подчеркнул:
— Руководство ценит лояльных сотрудников. У вас есть время подумать над предложением о сотрудничестве. Ответ нужно дать в течение недели.
Дорога домой показалась Матвееву бесконечной. Февральская ночь была морозной и ветреной, снег скрипел под ногами, фонари освещали пустынные улицы железнодорожного посёлка. За каждым деревом, за каждым углом дома могла скрываться опасность. Крылов тоже шёл домой в такую же ночь — и больше никуда не пошёл.
Дома Матвеев долго сидел на кухне, пил чай и думал о будущем. Жена спала в соседней комнате, дети тоже. Обычная советская семья. Обычная жизнь железнодорожника. Но теперь всё это висело на волоске. Один неверный шаг — и семья останется без кормильца, а может, и без мужа и отца. Варианты были неутешительными. Согласиться на сотрудничество с органами означало продать душу и жить в постоянном страхе разоблачения. Отказаться — значит подписать себе смертный приговор. Попытаться бежать? В Советском Союзе укрыться от государственной машины было невозможно — рано или поздно найдут. Оставался только один путь — попытаться найти союзников, людей, которые тоже знают о белых вагонах и тоже заинтересованы в том, чтобы правда всплыла наружу. Но где искать таких людей? И как отличить настоящих союзников от провокаторов?
25 февраля Матвеев пришёл на работу с новым планом. Он решил внимательно изучить все архивы станции за последние десять лет — найти имена всех дежурных, которые могли сталкиваться с белыми вагонами, выяснить, что с ними стало. Если удастся найти живых свидетелей — можно будет попытаться объединиться и действовать сообща.
Соколов встретил его с обычной улыбкой, но глаза оставались холодными и внимательными.
— Как прошёл вечер? Не возникло ли каких-то мыслей по поводу вчерашнего разговора?
Матвеев ответил уклончиво:
— Нужно время подумать. Принять взвешенное решение.
Архивы оказались сокровищницей информации. За десять лет через белые вагоны прошли руки многих дежурных по станции. Некоторые из них были уже на пенсии, некоторые переведены в другие города. Но были и те, кто умер при странных обстоятельствах или исчез без следа.
К обеду 25 февраля Матвеев составил список из семи человек, которые за последние десять лет работали дежурными по станции Бологое и могли столкнуться с белыми вагонами. Картина получилась мрачная. Двое умерли от сердечных приступов в относительно молодом возрасте. Один погиб в автомобильной катастрофе на пустынной дороге. Ещё один перевёлся в Мурманск по собственному желанию и через полгода пропал без вести во время рыбалки. Из семи человек в живых и на свободе оставались только трое — включая самого Матвеева.
Первым в списке значился Василий Иванович Громов, который работал дежурным с 1947 по 1950 год. Сейчас на пенсии, живёт в том же железнодорожном посёлке, в доме номер 43 по улице Октябрьской. Матвеев помнил Громова — крепкий мужик с военной выправкой, прошёл всю войну связистом, награждён орденом Красной Звезды. Если кто и мог сохранить выдержку в опасной ситуации — так это он.
Вторым был Алексей Фёдорович Зыков, который сменил Громова и работал до 1951 года. Потом внезапно попросился на перевод в Псков — якобы по семейным обстоятельствам. Но Матвеев знал: никаких родственников в Пскове у Зыкова не было. Скорее всего, увидел что-то лишнее и предпочёл уехать подальше от Бологое.
После смены Соколова Матвеев отправился к Громову. Дом ветерана стоял в глубине посёлка, за старыми тополями и покосившимися заборами. Небольшая постройка с двумя окнами на улицу и крылечком, засыпанным снегом. Из трубы шёл дым — хозяин был дома.
Громов встретил неожиданного гостя настороженно. Высокий, седой, с глубокими морщинами на лице и острым взглядом серых глаз, пригласил в дом, усадил за стол, поставил самовар. Но все движения были осторожными — как у человека, который привык к опасности и не доверяет случайным визитам.
Матвеев начал издалека — расспросил о здоровье, о пенсии, о том, как идут дела. Громов отвечал коротко, явно ожидая, когда собеседник перейдёт к главному. Наконец Матвеев решился напрямую.
— Работаю сейчас дежурным по станции и иногда сталкиваюсь со странными вещами. Поезда приходят не такими, как указано в документах — лишние вагоны, которых быть не должно.
Лицо Громова окаменело. Он долго молчал, пил чай из стакана в подстаканнике, смотрел в окно на заснеженный огород. Потом тихо спросил:
— А зачем вам это знать? Умный человек не полезет в дела, которые его не касаются — особенно если эти дела связаны с государственной безопасностью.
Матвеев рассказал о Крылове, о том, как машинист застрелился через несколько дней после встречи с белым вагоном. Рассказал о Соколове, который явно работает непростым диспетчером.
Рассказал о своих страхах и о том, что чувствует себя загнанным в угол. Громов выслушал до конца, а потом встал и подошел к окну, посмотрел на темнеющую улицу, потом вернулся к столу. Голос у него был тихим, но твердым. Сказал, что за свою жизнь видел много страшного и на войне, и после нее. Но белые вагоны были самым страшным.
Василий Иванович рассказал, что впервые столкнулся с таким вагоном в ноябре 1947 года. Тогда тоже был состав с лишним вагоном — без документов, без номеров. Громов попытался выяснить, что происходит, и обратился к начальству. Через два дня на станцию приехали люди из Москвы.
Провели с ним долгую беседу, объяснили, что некоторые вещи лучше не замечать и не запоминать, и предложили перевод на более высокую должность в обмен на молчание. Громов отказался от перевода, но согласился молчать — и правильно сделал, ведь дежурный, который работал до него и тоже видел белый вагон, через месяц умер от отравления грибами. В феврале. Где он мог найти грибы в феврале — никто не смог объяснить. За три года работы Громов видел белые вагоны ещё четыре раза. Всегда одна и та же схема: состав с лишним вагоном, задержка на несколько часов, приезд людей из Москвы, затем полное молчание. И всегда кто-то из железнодорожников, кто знал слишком много, исчезал или умирал при загадочных обстоятельствах.
Громов замолчал, допил чай и долго смотрел на Матвеева, словно решая, можно ли ему доверять. За окном сгущались февральские сумерки, ветер гнал поземку по пустынной улице. В доме было тепло от растопленной печки, но атмосфера оставалась напряжённой. Наконец ветеран заговорил снова. Он рассказал, что пытался понять, что именно перевозят в белых вагонах.
Однажды, летом 1949 года, ему удалось подобраться поближе к такому составу ночью, когда охранники отошли покурить. Вагон стоял на запасном пути уже шесть часов, дверь была заклеена той же странной лентой. Но в одном месте лента немного отошла — образовалась щель размером с монету. Громов заглянул в эту щель с фонариком и увидел то, что не давало ему покоя до сих пор. Внутри вагона не было ни ящиков, ни мешков, ни станков — там стояли ряды металлических контейнеров размером с гроб, плотно подогнанных друг к другу. Контейнеры были серыми, без опознавательных знаков, с тяжёлыми крышками на болтах. И от них исходил странный запах — не химический, не медицинский, а какой-то особенный, который Громов потом долго не мог забыть.
Самое страшное было не в контейнерах, а в том, что один из них был приоткрыт: крышка сдвинута на несколько сантиметров, и из щели тянулся тонкий пар, как от сухого льда. Громов попытался разглядеть, что находится внутри, но в тот момент услышал шаги охранников и поспешно отошёл от вагона. Всю оставшуюся ночь ветеран не мог заснуть. Он думал о том, что могло быть в этих контейнерах — тела? Органы? Какое-то оружие? Образцы для лабораторных исследований? Ответа не было, но интуиция подсказывала, что он увидел — связано с самыми тёмными секретами государства.
На следующий день после той ночи к Громову подошёл незнакомый человек в штатском. Представился сотрудником специальной службы, сказал, что знает о ночной прогулке дежурного по станции. Никаких угроз не высказывал — говорил вежливо и спокойно. Но смысл был ясен: лучше забыть о том, что было увидено, и никогда больше не проявлять любопытство к определённым грузам. Громов послушался совета.
Оставшиеся два года работы старался не замечать белые вагоны, записывал в журналы только то, что полагалось по инструкции. А в 1950 году ушёл на пенсию — хотя мог проработать ещё пять лет. Решил, что здоровье и спокойная старость дороже любопытства. Матвеев слушал рассказ ветерана с замиранием сердца. Теперь он понимал, с чем столкнулся.
Белые вагоны были частью какой-то сверхсекретной программы, связанной с перевозкой материалов или объектов, которые обычным людям знать не полагалось. Возможно, это были результаты медицинских экспериментов, может быть, образцы биологического или химического оружия. А может — что-то ещё более страшное. Громов закончил рассказ и снова надолго замолчал.
Потом спросил, что Матвеев собирается делать с полученной информацией. Дежурный по станции честно ответил: «Не знаю». Понимал, что молчание может стоить жизни, но и попытка рассказать кому-то правду тоже смертельно опасна. Ветеран кивнул с пониманием. Сказал, что есть ещё один человек, который может знать подробности — Алексей Фёдорович Зыков, тот самый дежурный, который уехал в Псков. Если он жив и согласится говорить, можно попытаться собрать больше информации — но действовать нужно крайне осторожно: один неверный шаг, и всех троих постигнет участь Крылова.
Матвеев записал адрес Зыкова в Пскове: улица Советская, дом 17, квартира 4. Громов предупредил, что ехать туда лучше под благовидным предлогом — как частное лицо, а не как представитель железной дороги. И обязательно убедиться, что за поездкой никто не следит. Прощаясь, ветеран сказал, что Матвееву повезло — он первый за много лет, кто решился искать правду о белых вагонах. Но везение может быстро кончиться, если органы государственной безопасности поймут, что дежурный знает слишком много. Вот что дежурный по станции знает слишком много. Нужно быть готовым к самому худшему.
26 февраля Матвеев пришёл на работу с четким планом. Нужно было найти предлог для поездки в Псков, не вызвав подозрений у Соколова. К счастью, приближался первый день весны, а с ним — традиционные отчёты о зимней эксплуатации железнодорожного оборудования. Матвеев объявил диспетчеру, что получил задание от руководства дороги — провести сверку данных с несколькими станциями в регионе, включая Псков. Соколов выслушал объяснение внимательно, задал несколько уточняющих вопросов о сроках и целях командировки.
Матвеев отвечал уверенно — за двадцать семь лет работы он научился импровизировать с документами и объяснениями. Диспетчер в конце концов согласился, что поездка выглядит обоснованной, но попросил предоставить подробный отчёт по возвращении. В тот же день Матвеев подал заявление на однодневную командировку в Псков. Начальник станции Иван Петрович Селиванов подписал документы без особых вопросов — дежурный был проверенным работником, и административные поездки входили в его обязанности. Билет на поезд Матвеев купил на собственные деньги, чтобы не оставлять лишних следов в отчётности.
Поезд в Псков отправлялся рано утром 27 февраля. Матвеев приехал на вокзал за полчаса до отправления, купил газету и занял место в общем вагоне. Всю дорогу внимательно наблюдал за пассажирами, пытаясь понять, не следит ли за ним кто-нибудь. Но поездка прошла спокойно — обычные люди ехали по обычным делам. Псков встретил мартовской оттепелью и мокрым снегом. Матвеев нашёл улицу Советскую без труда — небольшая улочка в центре города, застроенная двухэтажными домами довоенной постройки. Дом 17 был угловым, с облупившейся штукатуркой и покосившимися ставнями. Квартира 4 находилась на втором этаже.
Дверь открыл мужчина лет пятидесяти с небольшим, худой, с нервным лицом и беспокойными глазами. Зыков узнал Матвеева не сразу — они встречались всего несколько раз, когда происходила смена дежурных на станции. Но когда гость представился, лицо хозяина побледнело. Зыков пригласил в квартиру неохотно, всё время оглядываясь на лестничную площадку. Квартира была маленькой — всего две комнаты — но чистой и аккуратной. На столе лежали книги по истории и философии.
Видно, бывший железнодорожник пытался найти новое занятие в жизни. На стенах висели фотографии семьи, но все снимки были старыми, довоенными. Разговор начался тяжело. Зыков явно не хотел вспоминать время работы в Бологом. Отвечал односложно, пытался перевести тему на другие вопросы. Но когда Матвеев упомянул о белых вагонах, бывший дежурный замер, как статуя. Долгая пауза. Зыков подошёл к окну, посмотрел на улицу, потом задернул шторы, вернулся к столу и сказал тихо, что никаких белых вагонов не помнит. Работал честно, исполнял инструкции, никаких нарушений не допускал. А в Псков переехал по семейным обстоятельствам — жена захотела жить ближе к родственникам.
Матвеев понял: Зыков боится. Боится настолько сильно, что готов лгать очевидную ложь, лишь бы не касаться опасной темы. Но времени на долгие уговоры не было. Дежурный решил рискнуть и рассказал о смерти Крылова, о давлении Соколова, о разговоре с Громовым. История о Крылове произвела на Зыкова сильное впечатление. Он знал машиниста лично, уважал его как честного и смелого человека. Известие о самоубийстве потрясло бывшего дежурного — он несколько раз переспросил детали, требовал подтверждений. Постепенно сопротивление Зыкова сломалось.
Он налил два стакана самогона из банки, которая стояла в шкафу, выпил залпом и начал рассказывать. Голос дрожал, руки тряслись, но слова текли потоком, как будто долго сдерживаемая плотина наконец прорвалась. Алексей Фёдорович рассказал, что столкнулся с белыми вагонами трижды за время работы в Бологом. Первый раз — в мае 1950 года. Тогда он, как и Матвеев, попытался выяснить, что происходит, и обратился к начальству. Ответ получил быстрый и чёткий: «Забыть и молчать».
Второй случай произошёл в сентябре того же года. На этот раз Зыков был более осторожен — не задавал лишних вопросов, просто исполнял указания. Но любопытство взяло верх. Ночью он пробрался к белому вагону и попытался заглянуть внутрь через небольшую щель в заклеенной двери. То, что он увидел, преследовало его кошмарами до сих пор. Зыков выпил ещё стакан самогона и продолжил рассказ дрожащим голосом. Внутри белого вагона он увидел не контейнеры, как Громов, а нечто ещё более ужасающее.
Вагон был разделён на отсеки металлическими перегородками. А в каждом отсеке стояли стеклянные ёмкости размером с человеческий рост. Ёмкости были заполнены какой-то мутной жидкостью, и в этой жидкости плавали фигуры, похожие на людей. Алексей Фёдорович поначалу подумал, что это манекены или муляжи для медицинских целей. Но потом заметил, что жидкость в банках слабо пузырится, а к ёмкостям подведены тонкие трубы с какими-то приборами. Одна из фигур медленно повернула голову — и Зыков увидел лицо человеческое, живое, с закрытыми глазами, но явно дышащее. Бывший дежурный замолчал, вытер пот со лба дрожащей рукой.
Матвеев ждал продолжения, чувствуя, как холодеет кровь в жилах. То, что рассказывал Зыков, выходило за рамки любых представлений о секретных грузах или государственных тайнах. Это было что-то из области научной фантастики или кошмарных снов. Алексей Фёдорович продолжил. В тот момент, когда он разглядывал содержимое вагона, сзади послышались шаги. Зыков быстро отошёл от состава и сделал вид, что просто обходит поезд по служебной необходимости.
К нему подошёл охранник в форме без знаков различия, поинтересовался, что делает дежурный возле состава в такое время. Зыков объяснил, что проверяет сцепки и тормоза — стандартная процедура безопасности. Охранник выслушал, кивнул и попросил больше не подходить к этому вагону без особой необходимости. Тон был вежливым, но в глазах читалась угроза. Дежурный согласился и поспешил удалиться. Следующие дни прошли в мучительных размышлениях. Зыков пытался найти логическое объяснение увиденному. Может быть, это был какой-то медицинский эксперимент или перевозка больных в специальных условиях. Но почему тогда такая секретность? И почему люди в ёмкостях выглядели скорее как подопытные образцы, чем как пациенты?
Третий белый вагон Алексей Фёдорович увидел в январе 1951 года. На этот раз он не стал приближаться к составу, но заметил одну деталь, которая окончательно убедила его в необходимости бежать из Бологое. Вагон сопровождали не обычные охранники, а люди в белых халатах с красными крестами на рукавах — врачи или медсёстры, которые периодически заходили внутрь и что-то проверяли.
После этого случая Зыков подал заявление на перевод в Псков, сославшись на семейные обстоятельства. Документы оформили на удивление быстро — никто не задавал лишних вопросов. Словно руководство дороги было только радо избавиться от слишком любопытного сотрудника. В Пскове Алексей Фёдорович устроился работать на небольшой товарной станции, подальше от крупных магистралей. Зарплата была меньше, условия хуже, но зато никаких белых вагонов и никаких страшных тайн.
Постепенно нервы успокоились, сон наладился, кошмары стали реже. Но спокойствие оказалось обманчивым. Полгода назад, в августе 1951 года, в Псков приехал человек, который представился сотрудником Министерства здравоохранения. Интересовался, не видел ли Зыков во время работы в Бологоме каких-то необычных медицинских грузов, не сталкивался ли с перевозкой биологических материалов. Алексей Фёдорович ответил отрицательно, сказал, что помнит только обычные товарные составы. Визитёр выслушал, кивнул и ушёл.
Но через неделю Зыкова вызвали к начальнику Псковской станции и сообщили, что по просьбе вышестоящих органов его переводят на менее ответственную должность. Мотивировали тем, что нужны более молодые кадры на ключевых участках. С тех пор Зыков работал простым составителем. Получал копейки, но зато его оставили в покое — до сегодняшнего дня. Визит Матвеева означал, что история с белыми вагонами снова всплыла на поверхность, а значит, опасность вернулась. Бывший дежурный закончил рассказ и посмотрел на гостя испуганными глазами. Спросил, что Матвеев собирается делать с этой информацией, кому планирует рассказать правду.
Дежурный по станции честно ответил: «Не знаю». Понимал, что одному ему не справиться с такой тайной, но не представляет, к кому можно обратиться за помощью. Зыков покачал головой. Сказал, что таких тайн лучше не касаться вообще. Слишком много влиятельных людей заинтересованы в том, чтобы правда никогда не всплыла. А простых железнодорожников, которые знают слишком много, устраняют без колебаний. Зыков налил себе ещё самогона. Но Матвеев отказался — нужно было сохранять ясность мысли, чтобы запомнить каждое слово разговора.
Бывший дежурный откинулся на спинку стула и продолжил рассказ, словно решив выговориться до конца. Он рассказал, что после переезда в Псков пытался найти других железнодорожников, которые могли сталкиваться с белыми вагонами на других участках дороги. Осторожно расспрашивал коллег, изучал сводки происшествий, анализировал статистику задержек поездов по техническим причинам. Постепенно выяснилось, что белые вагоны ездят не только через Бологом. Похожие случаи происходили на станциях между Ленинградом и Москвой — примерно раз в два-три месяца. Всегда одна и та же схема: лишний вагон без документов, кратковременная остановка, приезд людей в штатском, потом полное молчание. А железнодорожники, которые проявляли излишнее любопытство, либо переводились в отдалённые места, либо увольнялись по собственному желанию, либо умирали при странных обстоятельствах.
Зыков предполагал, что белые вагоны курсируют между несколькими секретными объектами. Возможно, это научно-исследовательские институты или специальные больницы, где проводят эксперименты, которые обычным людям знать не положено. Груз мог быть самым разным — от подопытных животных до человеческих органов для трансплантации. Но самая страшная версия, которая не давала Алексею Фёдоровичу покоя, была связана с живыми людьми. Что, если в тех ёмкостях перевозят не добровольцев, а похищенных? Политических заключённых, которые исчезли без следа, или просто случайных людей, которые оказались не в том месте, не в то время?
Матвеев слушал и чувствовал, как растёт ужас. Если версия Зыкова верна, то они столкнулись не просто с государственной тайной, а с чудовищными преступлениями против человечности. Но кому об этом рассказать? Милиции, прокуратуре, партийным органам? Все эти структуры были частью той же системы, которая организовывала перевозки белых вагонов. Зыков словно прочитал мысли гостя. Сказал, что после переезда в Псков пытался написать письмо в центральные газеты, в ЦК партии, даже лично товарищу Сталину. Но каждый раз останавливался на полусловии. Понимал — любая попытка огласки приведёт только к тому, что его объявят сумасшедшим или врагом народа. А доказательств у него нет — только слова очевидца.
Кроме того, Алексей Фёдорович подозревал, что система перевозок белых вагонов санкционирована на самом высоком уровне. Слишком отлаженно всё работало, слишком быстро решались любые проблемы с документами и свидетелями. Это могло означать только одно: за операцией стоят люди из высшего руководства страны. Разговор длился до позднего вечера. Матвеев записывал в блокнот наиболее важные детали, старался запомнить имена и даты. Зыков рассказал ещё несколько эпизодов, связанных с белыми вагонами, поделился догадками о возможных маршрутах и местах назначения. Но чем больше информации накапливалось, тем яснее становилось — они имеют дело с чем-то грандиозным и смертельно опасным.
Прощаясь, Зыков взял с Матвеева обещание никогда не упоминать их встречу и не называть его имя в разговорах с третьими лицами. Сказал, что если органы безопасности узнают о том, что он рассказал правду о белых вагонах, то на этот раз не ограничится переводом на другую работу. Обратная дорога в Бологом показалась Матвееву бесконечной. В поезде он не мог ни читать, ни спать — только смотрел в окно на мелькающие за стеклом леса и поля. В голове крутились обрывки рассказов Громова и Зыкова, выстраивались в страшную картину государственной машины, которая перемалывает людей ради каких-то тайных целей.
К утру 28 февраля Матвеев вернулся в Бологом. На станции его ждал Соколов с обычными вопросами о поездке. Дежурный рассказал заранее заготовленную версию, провёл сверку документов, выявил несколько мелких нарушений в оформлении грузовых накладных, договорился о мерах по устранению недостатков. Всё выглядело правдоподобно и скучно. Но Соколов был опытным человеком и чувствовал фальшь. Задал несколько уточняющих вопросов о деталях поездки, попросил показать служебные записи, которые Матвеев якобы делал во время работы в Пскове.
Дежурный справился с проверкой, но понял — доверие диспетчера окончательно подорвано. В тот же день вечером, когда смена закончилась, Матвеев принял решение. Нужно было действовать, пока его окончательно не разоблачили и не устранили, как Крылова. Но действовать нужно было умно, осторожно, с расчётом на долгосрочную перспективу. 1 марта 1952 года Матвеев разработал план действий. Нужно было собрать максимум информации о белых вагонах, задокументировать все факты и найти способ передать эти данные людям, которые смогут использовать их против системы. Но главное — сделать всё так, чтобы самому остаться в живых.
Дежурный начал с изучения расписаний движения поездов за последние пять лет. Если белые вагоны курсируют регулярно, должна быть определённая закономерность в их появлении. Матвеев просиживал ночи в архиве, сопоставляя даты задержек поездов по техническим причинам с другими данными. Постепенно картина прояснилась. Белые вагоны появлялись на маршруте Ленинград—Москва примерно каждые два месяца, всегда в составах, которые шли в ночное время. Пики активности приходились на весну и осень. Зимой и летом перевозки были реже. Это могло означать, что график связан с какими-то сезонными процессами в секретных учреждениях.
Кроме того, Матвеев заметил странную закономерность в движении обычных пассажирских поездов. За день-два до появления белого вагона через Бологом всегда проходил внеплановый состав из Ленинграда с одним-двумя вагонами первого класса. Эти поезда никогда не указывались в обычных расписаниях, документы на них оформлялись по особой процедуре. Дежурный предположил, что в таких составах приезжают высокопоставленные чиновники или учёные, которые контролируют операции с белыми вагонами. Возможно, они проводят инспекции секретных объектов или принимают участие в каких-то важных экспериментах.
3 марта случилось то, чего Матвеев ожидал и боялся одновременно. На станцию прибыл очередной внеплановый пассажирский поезд из Ленинграда — один вагон первого класса, тонированные стёкла, усиленная охрана. Состав встал на запасной путь и простоял там шесть часов, потом ушёл в сторону Москвы. На следующий день, 4 марта, через Бологом прошёл товарный состав с белым вагоном. На этот раз Матвеев был готов. Он заранее договорился с составителем Григорием Никитичем Павловым, соседом покойного Крылова, что тот поможет в наблюдении. Павлов был старым железнодорожником, участником войны, человеком смелым и надёжным. Белый вагон стоял на станции почти восемь часов дольше обычного.
К нему подъезжали две машины с людьми в белых халатах; какие-то ящики и контейнеры грузили и выгружали. Матвеев и Павлов наблюдали издалека, стараясь запомнить как можно больше деталей. Самое интересное началось около полуночи. К белому вагону подошла группа людей в штатском, во главе с высоким мужчиной в дорогом пальто. Матвеев узнал его — генерал-лейтенанта Бориса Александровича Петрова, заместителя министра государственной безопасности, человека из ближайшего окружения Берии.
Присутствие такого высокопоставленного чиновника на обычной железнодорожной станции могло означать только одно: операция имеет стратегическое значение для государства. Петров лично инспектировал содержимое белого вагона, что-то обсуждал с сопровождающими, делал записи в блокноте. Павлов сумел подобраться достаточно близко, чтобы услышать обрывки разговора.
Генерал говорил о сроках доставки, о готовности принимающей стороны, о необходимости соблюдения температурного режима, упоминал какие-то номера образцов и фамилии учёных. Но самое главное — он назвал конечную точку маршрута. Белый вагон направлялся в подмосковный город Дубна, где располагался секретный научно-исследовательский центр. Павлов знал об этом месте: там работали над созданием атомного оружия и проводили другие сверхсекретные разработки. Если белые вагоны доставляли груз именно туда, то речь шла об экспериментах государственной важности.
После отъезда состава Матвеев и Павлов долго обсуждали увиденное. Картина становилась всё более ясной и всё более страшной. «Белые вагоны» были частью программы по снабжению секретных лабораторий биологическими материалами. Что именно перевозили — людей, органы или что-то ещё — оставалось загадкой. Но масштаб операции и уровень участвующих в ней чиновников говорили о чрезвычайной важности груза.
Павлов предложил попытаться проследить дальнейший маршрут белых вагонов, выяснить, что происходит с ними в Дубне. У него были знакомые среди железнодорожников подмосковных станций, которые могли предоставить информацию. Но Матвеев понимал: чем глубже они будут копать, тем больше опасности навлекут на себя. Тем не менее, выбора не было. Крылов уже умер, другие свидетели исчезли или молчали от страха. Если они не попытаются докопаться до правды сейчас, то тайна белых вагонов так и останется похороненной вместе с её носителями.
5 марта Соколов впервые за время работы на станции опоздал к началу смены. Появился только к обеду, выглядел усталым и раздражённым. На вопросы о причинах задержки отвечал уклончиво, якобы был вызван в областное управление дороги для составления срочного отчёта. Но Матвеев заметил, что одежда диспетчера пахнет дорогими сигаретами, которые в Бологоме не продавались.
Во второй половине дня Соколов несколько раз уходил к телефону в соседнюю комнату и долго с кем-то разговаривал в полголоса. Матвеев пытался подслушать, но разобрать слова не удавалось. Зато стало ясно: диспетчер получает указания от кого-то из вышестоящего руководства, и эти указания касаются дежурного по станции.
Вечером того же дня Павлов передал Матвееву тревожную новость. Его знакомый машинист с подмосковной станции Дмитров рассказал странную историю. Неделю назад через их станцию прошёл состав с белым вагоном, направлявшийся в Дубну. Но вместо того чтобы проследовать дальше, поезд встал на запасной путь и простоял там три дня. За это время к белому вагону подъезжали машины с номерами правительственной охраны. Людей в штатском было так много, что станцию практически оцепили. Никого из местных железнодорожников к составу не подпускали — охранники стояли по периметру с автоматами.
А на третий день вагон вообще исчез: его отцепили от состава и увезли на специальной платформе неизвестно куда. Эта информация окончательно убедила Матвеева в том, что они имеют дело с операцией чрезвычайной государственной важности. Если белые вагоны перевозят в место, которое охраняется лучше, чем Кремль, то содержимое этих вагонов представляет колоссальную ценность или опасность.
6 марта произошло событие, которое заставило Матвеева понять: времени на раздумья больше нет.
Утром на станцию приехала машина из областного управления милиции. Из неё вышли двое мужчин в форме старших лейтенантов и прошли прямо в дежурку к Соколову. Разговор продолжался около часа. Матвеев видел через стеклянную дверь, как милиционеры что-то записывают в блокноты, а Соколов показывает им документы. Когда встреча закончилась, диспетчер выглядел довольным, а милиционеры уехали с папкой бумаг.
После их отъезда Соколов подошёл к Матвееву и сообщил, что руководство дороги проводит проверку благонадёжности всех ответственных работников. В связи с международной обстановкой и необходимостью усиления бдительности. Дежурному по станции нужно будет пройти собеседование с представителями органов безопасности в ближайшие дни.
Матвеев понял: его раскрыли. Поездка в Псков, встреча с Зыковым, ночные наблюдения за белыми вагонами — всё это было замечено и зафиксировано. Теперь его вызовут на допрос, будут выяснять, что он знает и кому рассказывал. А потом? Потом случится то же самое, что случилось с Крыловым.
Вечером дома Матвеев принял окончательное решение. Нужно было срочно зафиксировать всю собранную информацию и передать её людям, которые смогут довести дело до конца. Но кому можно доверить такую опасную тайну?
Дежурный вспомнил о своём двоюродном брате Василии Петровиче Матвееве, который работал корреспондентом газеты «Правда» в Москве. Василий был человеком честным и принципиальным. Не раз писал разоблачительные статьи о злоупотреблениях местных чиновников. Если кто и мог помочь, то только он.
Продолжение следует...