Роман "Хочу его... забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 10. Глава 127
Один из тех хмурых январских дней, что будто вмерзают в память сыростью и усталостью, принес на территорию эвакуационного взвода необычный груз. «Урал» с заиндевевшими боками выдохнул клубы пара, и санитары, не теряя ни секунды, бережно и быстро перенесли на носилках троих тяжёлых «трёхсотых» прямо в операционную. Лишь когда их шаги стихли вдалеке, из кузова медленно выбрался некто, похожий на пещерного жителя. Выглядел он так, будто последние несколько дней провел в яме с землей. В оборванной и прожженной в нескольких местах зимней куртке, в драных стеганых штанах, порванных на коленях, в ботинках, на каждом из которых налипло грязи на несколько килограммов.
Лицо – серое от пыли, копоти и немыслимой усталости, неопределенного возраста, от тридцати до пятидесяти. На голове простая вязаная черная шапка. Он молча смотрел пустыми глазами туда, куда унесли раненых, и дрожал мелкой, непрекращающейся дрожью. Когда «Урал» уехал, Обдав его с головы до ног выхлопом дизельного двигателя, мужчина, закашлявшись, растерянно остался стоять один посреди пустого пространства и украдкой поглядывал на низкое свинцовое небо. Казалось, что он ждет оттуда угрозу.
Валя Парфенова в этот день была выходной, если смена между дежурствами у операционного стола и заполнением бумаг могла так называться. В какой-то момент, устав от затхлого спертого воздуха блиндажа, расположенного в бывшем подвале школы, медсестра вышла наружу и увидела странного незнакомца. Сначала ей подумалось, что это ещё один раненый, – штаны на мужчине были камуфляжные. Но, присмотревшись, поняла, что это гражданский, поскольку у него не было ни разгрузки, ни бронежилета, ни шлема, ни оружия. К тому же он робко стоял после двора, потерянный, как подкидыш. Мимо него прошли один за другим несколько человек, задавали вопросы, но он лишь отрицательно мотал головой, словно не понимая русский язык, и продолжал смотреть в сторону операционной, куда унесли раненых.
Наконец, один из санитаров потребовал, чтобы мужчина перестал торчать здесь как столб.
– Отставить! – не выдержала и резко сказала Валя, подходя. – Ты чего, не видишь, человек в шоке? Идите сюда, – подозвала она незнакомца, сделав приглашающий жест рукой.
Он повиновался безропотно, как ребенок.
– Вы приехали вместе с теми «трехсотыми»? – спросила Парфенова.
Мужчина в ответ согласно кивнул и робко заметил:
– Это я их оттуда вытащил…
– Хорошо, пойдемте, я вам помогу привести себя в порядок, – предложила медсестра, решив, что все вопросы она будет задавать потом.
Валя отвела его в подсобное помещение, расположенное в одном из закутков подвала. Там после короткого разговора с каптёрщиком выдала комплект чистой, пусть и поношенной, формы. Провела в душевую, показала, где принадлежности – скупые армейские пакетики, но сейчас это для человека, от которого пахло довольно плохо, было сокровищем.
– Мойтесь, потом я вас накормлю. Буду ждать здесь, – сказала Парфёнова.
Она ждала, прислонившись к холодной стене коридора, слышала, как долго лилась вода. Когда незнакомец вышел, преображение было разительным, однако не совершенным. Чистота лишь подчеркнула худобу, впалые щеки, синеву под огромными, всё такими же пустыми глазами. Мокрые волосы, темные с проседью, торчали вихрами. Он казался хрупким и беззащитным в чужой одежде, которая была ему больше на пару размеров, но выдавать новую каптёрщик отказался наотрез, сказав, что за неё с него спросят, а ему отвечать не хочется.
– Пойдем, – снова сказала Валя, уже мягче, и повела мужчину в столовую.
Там ему выдали двойную порцию гречневой каши с тушенкой, несколько кусков ржаного хлеба, кружку чая с тремя ложками сахара. Он ел медленно, сосредоточенно, будто это было священнодействие, не поднимая голову от тарелки. Потом выпил чай, обжигаясь, и наконец поднял на Парфёнову взгляд. Теперь его глаза не выглядели пустыми, а более живыми, осознающими пространство вокруг.
– Спасибо, сестричка, – хрипло произнёс он, обратив внимание на медицинский шеврон на ее рукаве.
– Не за что, – ответила Валентина, сидя напротив. – А теперь побеседуем? – и улыбнулась как старому знакомому, хотя по-прежнему понятия не имела, кто перед ней. – Давайте начнем с того, как вас зовут.
– Семен.
– А если точнее. Я, например, Валентина Парфёнова, старший сержант медицинской службы.
– Приятно познакомиться, ответил мужчина. Меня зовут Семен Ильич Меркурьев.
– Взаимно. Откуда вы приехали, Семен Ильич? Я так понимаю, были вместе с теми бойцами? Вы, кажется, сказали, что вытащили их откуда-то?
Меркурьев помрачнел лицом, явно вспоминая какой-то не самый приятный, а скорее даже тяжелый эпизод в своей жизни. Он кивнул, обхватил кружку руками, будто вбирая ладонями ее тепло, которого ему, видимо, так не хватало последние дни.
– Да, я их вытащил из Краснолетья. Это местечко такое, километров сорок отсюда, если по прямой. Оно теперь как раз у самого края серой зоны с нашей стороны.
– Вы санитар? Медбрат? Почему у вас на руках оказались трое «трехсотых»? Судя по вашему виду, вы даже не военный.
– Так и есть, – ответил Семен Ильич. – Я гражданский. Кочегаром работал… – он замолчал, снова глядя в стол. Валя не стала торопить. В столовой было тихо, только где-то на кухне звенела посуда.
– Они неделю у меня в подвале сидели, вместе со мной, – вдруг начал он ровным, монотонным голосом, как будто читая доклад. – А одного я еще трое суток до этого откапывал. Из-под завала.
Не дожидаясь новых вопросов, он начал рассказывать. А Валя, забыв про остывающий чай и про усталость, слушала. Меркурьев продолжал держать теплую кружку заскорузлыми пальцами, которые с трудом удалось отмыть от налипшей грязи и копоти. Взгляд его снова ушел куда-то внутрь, в те январские дни, которые ему удалось пережить. Валя продолжала молчать, боясь нарушить хрупкую нить повествования. Снаружи далеко, глухо и тяжело бухнул разрыв. Семён Ильич даже не вздрогнул, что подсказало медсестре: подобные вещи для него уже давно не в диковинку. Взрывов и близкой стрельбы боятся те, кто недавно оказался рядом с огненным дыханием сражений. Те, кто видел и слышал его каждый день, приучили себя не бояться.
– Мы раньше жили в километрах в ста от Краснолетья, в городке небольшом. Я там работал на местной ТЭЦ кочегаром и заодно монтёром: то там трубу подлатать, то здесь приварить. На все руки мастер. Когда ваши пришли… – он немного помолчал и поправился: – Когда наши пришли, Мы очень все обрадовались. И я, и Галя – жена моя, и дочка Настя. Ей как раз тогда семнадцать исполнилось, и она очень хотела в какой-нибудь русский вуз поступать, только когда мы были на другой стороне, таких возможностей у нас не было. И тут вдруг мы стали частью России. Обрадовались, конечно, думали, что это навсегда, но, увы. Линия фронта вдруг отодвинулась в какой-то момент на восток. И я своим сказал: «Оставаться здесь нельзя. Нам то, что мы Россию приняли, как родную, не простят». Девчонки, мои согласились. Мы собрали вещи и перебрались в Краснолетье. Только кто ж знал, что в один нехороший день оно окажется на самом краю серой зоны. Когда стрелять стали слишком близко, я своих девчонок отправил к дальней родне в Ставрополь. А сам остался за домом следить. Все-таки он у нас единственное жилье, да и надеялся, что пронесет. Глупость, конечно. Но так уж получилось.
Он вздохнул, и этот звук был похож на стон.
– В конце декабря, это уже после того как наши вошли в этот сектор, на окраине Краснолетья завязался бой. Не арта, нет. Близкий, огненный, в упор. Я из подвала слышал – сначала автоматные очереди, отрывистые, потом пулемёты подключились, минами ударили, гранаты стали рваться. Я сидел и только об одном молился, чтобы прямого попадания в дом не было. Тогда все, мне оттуда уже не выбраться. В какой-то момент услышал человеческие крики. Нет, не «Ура!» и не «Вперёд!», не приказы, а просто вот кто-то кричал рядом, кажется, раненый. Как разъяренные шершни, такой противный, высокий гул. И взрывы – не глухие, от снарядов, а сухие, как хлопки. От гранат опять, что ли. Потом вдруг – тишина. Мертвая тишина. Ни выстрела, ни гула. Час, может, два. Только ветер в разбитых стеклах воет. Я сижу и не знаю, кто ушёл, кто остался. Под кем посёлок наш? Потом услышал стон. Не из улицы, а будто из-под земли.
Семен Ильич замолчал, и Вале стало понятно, что воспоминания давят ему на плечи непосильным грузом. Но он постарался продолжить.
– Вылезти боялся до смерти. Но не вытерпел. Сердце ведь чует. Вылез из подвала, дошел до двери, попутно оглядываясь. Дом вроде целый, только стекла ударной волной вышибло. Выбрался во двор, выглянул из-за угла своего сарая – улица пустая, мертвая, развороченная воронками, кирпич, щебень. И этот стон… из-под груды битого силикатного кирпича и развалившейся стены соседнего гаража. «Ну думаю, Господи, спаси и сохрани. Если свой, то помогу, а если враг… то все равно помогу, ведь человек же, раненый, спасать надо», – подумал и пополз. На локтях и коленях, по осколкам стекла. Подполз к груде. Туда, в щель между кирпичами, фонариком посветил. Гляжу – наш, на рукаве нашивка – триколор. «Вот и слава Богу», подумал я. Пригляделся, он в разорванном бронежилете, вроде как живой, глаза приоткрытые. Медленно ими водит, осматривается. Вокруг пылища страшная. Меня увидел. Шевельнулся. И шепчет губами в крови: «Брат… помоги…»
Семён Ильич закрыл глаза. Помолчал несколько мгновений, собираясь с тяжелыми мыслями.
– А вокруг – ни души. Тишина такая, что в ушах звенит. И холод. Понимал я, что если там его товарищи были, то либо убиты, либо отошли. Отступили. А он – заживо погребен. И начал ковыряться. Сначала руками. Потом нашел кусок арматуры, стал им орудовать. Днем боялся дико – на открытом месте, в развалинах, как на ладони. Вспомнились эти чертовы дроны, и подумал: «Они же любое движение сверху заметят!» Сказал раненому: «Держись, браток, я попозже вернусь, как стемнеет». Он покивал головой, мол, понимаю, понимаю.
Я вернулся в подвал, просидел там до темноты, потом снова выбрался. Работал в основном ночью, при свете луны, фонарик включать даже боялся. Мороз щипал лицо, пальцы не гнулись. Дышать тяжело – и от усилия, и от страха. А копаешь. Он то стонал в забытьи, то в сознание приходил. Просил воды. Я набрал снега в бутылку, растопил в подвале, потом ему принёс. Пока возился, познакомились. Боец сказал, что его зовут Артемом. Сам из Иркутска. Что у него маленькая дочь, Аленкой зовут, три года… Говорил, чтобы я ей фотографию на телефоне показал, если что… Я его всякий раз останавливал: «Молчи, Артем, силы береги. Выберемся».
Валя слушала молча. Чай в кружке давно остыл, но она не замечала. Всё её внимание было сосредоточено на рассказе Семена Ильича.