Глава ✓352
Начало
Продолжение
Удивительно красиво постарела Анна Павловна Каменская.
Мягкие черты лица, глубокие складочки у щёк и сеточка мелких морщинок избороздили милое лицо, сильно поседели яркие, в золото, светлокаштановые кудри и только глаза оставались теми же, что и прежде.
При ходьбе она теперь в качестве опоры использовала невероятно красивый резной посох. Назвать это произведение искусства тростью язык не поворачивался.
Высокий, едва не в рост самой Анны Павловны, он издалека стуком своим оповещал челядь о приближении его владелицы. Набалдашник её был выполнен из золота, а само тело - из причудливо изогнутой ветви, покрытой резным узором и тёмным лаком. Место под набалдашником, которого касалась ладонь графини, выполнено было из слоновой кости. Величавый, степенный шаг её не мог скрыть легкой морщинки боли, что тенью ложилась в уголках рта и складочкой между бровей.
- Приехала, душа моя! - тонкая рука с по-прежнему тонкими музыкальными пальцами с идеально подпиленными и отшлифованными розовыми ноготками потянулась к Маше, видно, желая обнять, но та величаво опустилась в почтителтнейшем реверансе и губами прикоснулась к тонкой, благоухающей притираниями коже.
Маша была шокирована переменами, произошедшими с Анной Павловной за минувшие годы. Куда исчез тот задорный блеск глаз, живость, энергия, что проистекала из каждого поворота головы, каждого её движения, каждого слова?
И только невероятная кротость её и доброта остались прежними. Они ощущались во всём: во взгляде её, спокойном и ласковом, в походке, в том, как льнули к ней сенные девушки, стремясь помочь. Даже в их одеждах, румяных щеках, блестящих глазах и мягких руках считывалась вниматеным взглядом не знающая страха и тяжёлой изнурительной работы жизнь.
Всё так же спокойно, величаво и мягко смотрели на мир её поблёкшие от времени голубые глаза, а в уголках рта пряталась улыбка. Она почти не пополнела благодаря внутренней стойкости в соблюлении всех предписанных Церковью постов, ограничений в пище, питии и прочих мирских слабостях, живости своей и любви к долгим пешим прогулкам в сопровождении одной только сенной девки.
Как не преминула убедиться Мария Яковлева, стол её действительно не поражал воображение. На льняной крахмальной вышитой белым по белому скатерти в великолепной серебряной и фарфоровой посуде подали обед самый простой.
Наваристые щи, запечённый с квашеною капустою петух, мочёные яблоки, маринованная редька, салат с редискою и огурцами, политый соусом винегрет*.
- Ты заметила, серый и чёрный хлеб? Белый ситный мне твой благоверный кушать запретил. Ногами задними топал, меж ладоней молнии били - истинный Зевс-Громовержец. Жареного не ем, так что оладьев с блинами тоже не дождёсси, - она лукаво погрозила Маше пальчиком. - Коли я не ем, то и в доме не держу. Лукуловых пиров более не закатываю, зато на чаепития ко мне половина Москвы съезжается, на твоё киевское варенье, как пчёлы на мёд слетаются.
- Вижу, вы цените мои подарки, - Маша с любовью провела пальцами по вышивке. Когда-то она собственноручно вышила этот узор и преподнесла её как дар к именинам Анны Павловны в 1811 году. Подумать только, какие грозы пролетели над Россией за эти десять лет, а полотно, вышитое пальцами молоденькой девушки, только-только узнавшей, что получила свободу от крепости, всё ещё радует её бывшую владелицу.
- На наше счастье, я в спешке увезла подарок твой вместе с протчими вещами в Сабурово. Как мало осталось после нашествия супостатов хороших и памятных вещиц в домах друзей. Да и домов-то, и дворцов, тех, в которых я девицею танцевала, единицы остались. Изменилась Москва, помолодела, похорошела, и только редкие церкви, что ещё помнят молитвы моих прабабок, сверкают золотом куполов.
24 монастырь и больше 264 церкви славили Господа и Богоматерь в Москве, а когда я вернулась к пепелищу, то страшное зрелище предстало перед глазами: обгорелые остовы каменных зданий, чёрными провалами окон смотрящие на сгоревшие сады, 122-х церквей как не бывало.
Из глаз старой графини на вышитую скатерть, на драгоценный фарфор капали слёзы.
- Не рвите себе душу, голубушка Анна Павловна, и мне сердца. Я до сих пор содрогаюсь, вспоминая ту страшную осень и жуткую зиму, - Маша судорожно сжала кулаки, защищая разум от нахлынувших воспоминаний. Мародёров, снующих по улицам и переулкам, безжалостно врывающихся в дома и забирающих всё, что могут унести, а что не могут - разбивают, колют штыками, втаптывают в осеннюю грязь.
Мороз, сковавший обгорелые здания, полубезумные голодные люди, не останавливающиеся ни перед чем в поисках пропитания, и защишающие от мародёров те жалкие крохи, что удалось спасти от саранчи французской. И среди этого ада она с горсткой верных людей в уцелевшем от пламени особняке стараются просто выжить.
- Но не для того я тебя в Москву зазвала, Марьюшка, чтобы плакать и старое поминать. Недолго мне на этом свете жить осталось, всё , чем владею, останется Сергею и Марии, внукам и внучкам. Не уверена, что во благо пойдёт, да и осталось немного - Серёжа мой кутилой оказался - я тебе о том писала. Но есть у меня мечта - побывать в Помпеях. Много я о них диковинок слышала, а теперь хочу на старости лет сама увидать и Рим, и Помпеи. Поедешь со мной?
С одними только слугами ехать боязно - прибьют в дороге, а с тобою, душа моя, за удовольствие будет насладиться теплом и впечатлениями. К октябрю думаю собраться, ежели Господь раньше не приберёт, а пока давай-ка к госпоже Орловой-Чесменской с визитом явимся, да и протчие знакомицы твои нынче на Москве проживают. Не всё тебе с благотворительными лечебницами возиться и микстуры составлять, лучше расскажи, кто ж замешан в афере певца итальянского? Знаю, что секрет, но уважь старушку...
Как же хорошо на Москве, думала Маша, качаясь в тихих московских сумерках на качелях в саду усадьбы, любуясь строгим и величественным белокаменным фасадом. В густых кронах вековых лип и дубов, встречая первые звезды уже завел свои звонкие рулады соловей, ему вторит певчий дрозд: "приди, приди", "Спиридон, Спиридон", "с сахарком, с сахарком". Отчего-то остро и болезненно вспомнилось далёкое детство, безымянная речка на краю "Отрадного", такие же сад и парк и песни, что певала матушка.
То не ветер ветку клонит,
Не дубравушка шумит -
То мое сердечко стонет,
Как осенний лист дрожит;
Извела меня кручина,
Подколодная змея!
Догорай, моя лучина,
Догорю с тобой и я!..
Не житье мне здесь без милой.
С кем теперь идти к венцу?
Знать, судил мне рок с могилой
Обручиться, молодцу.
Расступись, земля сырая,
Дай мне, молодцу, покой,
Приюти меня, родная,
В тесной келье гробовой.
Мне постыла жизнь такая,
Съела грусть меня, тоска...
Скоро, скоро ль гробовая
Скроет грудь мою доска?**
Продолжение следует ...
Карта Сбера для донатов 2202 2084 7346 4767
✍️* Соус винегрет - это совсем не тот винегрет, что мы с таким удовольствием трескаем. Взять прованское масло - самый дорогой вариант оливкового масла из прованса - 5 столовых ложек, красный или белый французский виноградный уксус - 5 столовых ложек, горчичное семя или готовую горчицу - 1 чайную ложку, соль, перец и другие специи по вкусу хозяев.
Горчицу взбить вилкой с солью, взбивая, влить уксус и только после, понемногу, продолжая взбивать, добавляем прованское масло. Соус получается тягучий, густой и удивительно нежный. Миксер и блендер 👆не нужны! Мы же с вами, друзья мои, не майонский соус готовим😂.
**С.Стромилов, 1840г.