Когда я, Алиса Блекторн, молодая ведьма с дипломом Басендийской академии драматических искусств и магии, собиралась в столицу, чтобы предложить свою пьесу театрам, я ожидала многого. Оваций (ну, или вежливых аплодисментов), возможно, разгромной критики в «Вестнике магических искусств», бокала дешёвого игристого в кабаке «Три ведьмы» — вне зависимости от результата. Я даже мысленно репетировала гордую позу на случай, если мне скажут: «Мисс Блекторн, ваша «Ода о драконе с изжогой» — это свежий ветер в затхлом мире басендийской драматургии!»
Я никак не ожидала, что роль свежего ветра достанется взрывчатому кристаллу, подложенному под карету эрцгерцога Люциана фон Тирмейера, мимо которой мне по зловещему стечению обстоятельств как раз довелось проходить с томиком своих творений в потрёпанной сумке.
Взрыв был… эффектным. Меньше кроваво-огненным, как в дешёвых романах, и больше конфетно-цветным — террористы-неудачники перепутали рецепт и вместо гремучего геля использовали ингредиенты для фестиваля красок. Тем не менее, волна хаотической магической энергии, вырвавшаяся из кристалла, ударила по мостовой, перевернула карету и обдала всех в радиусе десяти метров радужной пылью, от которой щекотало в носу и временно вырастали зелёные усы.
Эрцгерцог, высокий, стройный мужчина с лицом, будто высеченным из гранита вечного недовольства, вывалился из перевёрнутой дверцы, отчаянно чихая и стирая с лица полосатые разводы. Я, пошатываясь, пыталась стряхнуть с платья блёстки, превращавшие мой скромный наряд в костюм для выступления в сомнительном кабаре. Наши взгляды встретились. В его — паника, ярость и осознание того, что усы ему не идут. В моих — испуг, смущение и дикое желание убежать.
Именно в этот момент остаточная магия взрыва, моя собственная защитная аура (неплохо настроенная, хвалю себя) и, как позже выяснилось, врождённый талант эрцгерцога к непроизвольному энергетическому резонансу сыграли со мной злую шутку.
Между нами щёлкнуло. Не метафорически, а буквально — будто невидимая шестерёнка в механизме мироздания встала на место. В ушах зазвенело, мир поплыл, и я… услышала его мысли. Нет, не просто услышала. Они обрушились мне в голову, как мешок с картошкой.
«Чёрт, опять эти сепаратисты с их дурацкой взрывчаткой для дня рождения! И эти усы! Я выгляжу как помесь клоуна и моржа! Кто эта радужная девица? Она похожа на испуганную сороку в карнавальном костюме. Стойте, почему она так на меня смотрит?»
Я ахнула. Он моргнул. Его глаза, серые, как басендийское небо перед штормом, расширились.
«Что?.. Она… она что, слышит? Невозможно. Это какой-то новый изощрённый метод покушения? Психическая атака?»
— Это не атака! — выпалила я вслух, зажав уши ладонями, как будто это могло помочь. — Это… несчастный случай! Магическая интерференция!
Гвардейцы, откашлявшиеся от блёсток, уже бежали к нам, но эрцгерцог поднял руку, остановив их. Он пристально смотрел на меня.
«Интерференция? Никогда о таком не слышал. Но если она лжёт… Лучше взять её с собой. Разобраться в безопасном месте. И найти способ убрать эти чёртовы усы!»
— Взять её, — голос его был хриплым, но властным. — Эту… свидетельницу. Во дворец. Осторожно. Она может быть… хрупкой.
«Или очень опасной», — прозвучало у него в голове, а следом, словно фоновый шум, промелькнуло: «Хотя глаза у неё интересные. Как два кусочка обсидиана. И пьесы… зачем она таскает с собой кипу бумаг? «Ода о драконе с изжогой»? Боги, это что, новый шифр?»
Так началось моё восхождение (или стремительное падение) по социальной лестнице Басендии. Из перспективной ведьмы-драматурга я в одно мгновение превратилась в заложницу, гостью и подозреваемую при дворе его сиятельства эрцгерцога Люциана.
Нас связала запретная магия — спонтанный телепатический симбиоз, о котором писали лишь в пыльных гримуарах под грифом «Нафиг не надо». Мы не могли отдалиться друг от друга больше, чем на пятьдесят шагов, без мучительной головной боли. Его скучные государственные мысли лезли мне в голову во время завтрака («Снова отчёты из Восточного маркграфства. И эти вечные жалобы на налоги…»), а мои творческие муки и мысленные монологи для новой пьесы («И тут дракон говорит: «Ваш магический щит — просто плацебо!», а паладин парирует: «Нет, это твоя изжога — просто фантом!») терзали его во время важных дипломатических приёмов.
— Мисс Блекторн, — сквозь зубы говорил он, улыбаясь послу далёкой горной страны, — если вы не перестанете думать о рифме к слову «антрекот», я прикажу конфисковать все ваши перья.
— Ваша светлость, — шипела я в ответ, намазывая масло на булку с такой яростью, будто это была его физиономия, — если вы ещё раз подумаете о таможенных пошлинах на волшебные бобы, я начну вслух декламировать сцены из своей пьесы. И поверьте, там есть момент с подробным описанием последствий драконьей изжоги.
Дворец кишел заговорами. Покушение было лишь верхушкой айсберга. Кто-то из ближнего круга эрцгерцога, регента при малолетнем короле, жаждал его смещения. И наша странная связь, этот магический канал, оказалась не только проклятием, но и инструментом. Мы научились общаться мысленно, незаметно для других. Я, с моим взглядом со стороны и знанием сотен сюжетов (в драматургии, между прочим, все заговоры уже придуманы), стала его тайным советником.
— Слушайте, — говорила я ему мысленно, пока он обсуждал с канцлером бюджет на канализацию в нижнем городе, — этот маркиз с лицом мокрой курицы. Он всё время нервно теребит перстень, когда вы говорите о флоте. В «Трагедии о Рыбьем Короле» именно так вёл себя предатель, когда речь заходила о жемчужных отмелях!
— Вы предлагаете арестовать маркиза де Верти на основе сходства с персонажем из вашей пьесы? — мысленно парировал он, но в глазах мелькала искорка интереса.
— Нет. Я предлагаю проверить, куда ушли средства на ремонт королевских галеонов. И проследить, с кем он играет в бридж по средам.
Оказалось, я права. Маркиз был в доле с торговцами, наживавшимися на несуществующем ремонте. Наш тандем заработал. Скучный, чопорный эрцгерцог оказался не просто бюрократом. Под маской вечного недовольства скрывался острый ум, самоирония (иногда, в самые тёмные ночи, он мысленно представлял, как надевает на надменного канцлера ночной горшок вместо шляпы) и усталость от одиночества на вершине власти. А я… я обнаружила, что за напускной грубостью и сарказмом он прячет ответственность, которая гнё́т его годами.
Мы раскрыли сеть шпионов, сорвали отравление на банкете (я, почуяв в вине миндальный запах, мысленно крикнула: «Цианид! В сцене третьей, акт второй, «Отравленный кубок графа Моро»! Не пей!»), и предотвратили государственный переворот. Наша связь из проклятия стала… привычкой. Более того, я поймала себя на том, что жду утра, чтобы услышать в голове его первое, сонное: «Кофе. Или смерть. Без разницы». А он, как выяснилось, тайком читал мои пьесы, находя в них «неожиданно глубокие аллегории о бремени власти».
И вот настал финал. Главный заговорщик, верховный маг совета, раскрыл наш секрет. Он понял, что мы читаем мысли друг друга, а значит, и его предательские планы стали нам известны. Его ловушка захлопнулась на балу в честь дня рождения короля. Он изолировал нас в тронном зале, активировав древний артефакт — «Купол безмолвия», который должен был разорвать нашу магическую связь, а заодно и наши с эрцгерцогом разумы. Физическая боль от разрыва связи была ничто по сравнению с ужасом от мысли потерять этот странный, надоедливый, бесценный внутренний диалог.
Люциан, бледный, шатаясь, стоял рядом. Я чувствовала, как наша нить истончается, рвётся.
— Не могу… услышать тебя, — прошептал он, и в его глазах был не правитель, а просто испуганный человек.
— Это просто плохая сцена! — крикнула я, отчаянно цепляясь за знакомое. — В третьем акте всегда самый мрачный момент! Нужен… нужен.....
И тут до меня дошло. Магия драматургии. Она ведь тоже магия. Сила убеждения, повествования, сюжета. Верховный маг, этот старый хрыч, думал категориями чистых энергий и формул. А я мыслила историями.
Я выхватила из кармана (да, я надела платье с карманами, ведьма я или нет?) последний, чистейший лист пергамента и обгоревший уголёк от зажжённой ранее свечи. Я не стала писать заклинание. Я начала писать сцену. Прямо там, на коленях, под нависающим магическим куполом.
«ЯВЛЕНИЕ ПОСЛЕДНЕЕ. Тронный зал. ЭРЦГЕРЦОГ и ВЕДЬМА стоят спиной к спине, окружённые сиянием лжи. ВЕРХОВНЫЙ МАГ хохочет. Но ЭРЦГЕРЦОГ смотрит на ВЕДЬМУ и вспоминает не доклады, а её смех за завтраком. ВЕДЬМА смотрит на него и видит не титул, а человека, который тайком подкармливает дворцового кота. Их связь — не магическая цепь, а нить, сплетённая из этих мгновений. И она крепче любой запретной магии. Они поворачиваются к МАГУ и говорят в унисон: «ВАША ИНТРИГА — ПЛОХОЙ ТЕАТР. А МЫ — РЕАЛЬНЫЕ ГЕРОИ».
Я вложила в эти слова всё: наше раздражение, наши тайные улыбки, наши ночные мысленные споры о политике и поэзии, его усталость, мои надежды, запах кофе по утрам и блёстки от того первого взрыва. И закончила сцену самой мощной, самой запретной магией из всех — истинным чувством, которое успело вырасти сквозь все эти треволнения. Не просто симпатией. Любовью.
Пергамент вспыхнул ярким, тёплым, немагическим в привычном смысле, светом. Светом истории, которая правдива. «Купол безмолвия» дрогнул, затрещал и рассыпался, как дешёвая театральная декорация. Магия верховного мага, построенная на обмане и интригах, не выдержала чистого, искреннего нарратива.
Ошеломлённый маг замер. Люциан, связь с которым вспыхнула с новой, яростной силой, сделал шаг вперёд. Теперь его мысли звучали для меня ясно и громко, как колокол: «Арестовать его».
Когда всё было кончено и заговорщиков уводили, мы остались в опустевшем зале. Он подошёл ко мне, всё ещё сжимающей обгорелый уголёк. Блёстки на его парадном мундире, оставшиеся с того первого дня, тихо поблёскивали в свете факелов.
— Итак, — сказал он, и в его глазах уже не было гранита, а только усталость и что-то ещё, тёплое и неуверенное, — «плохой театр», говорите?
— Ужасный, — выдохнула я. — Сплошные штампы. Покушение, вынужденный телепатический симбиоз, раскрытие заговора…
— А любовная линия? — тихо спросил он, мысленно донося до меня тот же вопрос, обёрнутый в лёгкую, почти невидимую уязвимость.
— Любовная линия, — сказала я, глядя ему прямо в глаза и позволяя ему прочувствовать всё, что было у меня на душе, без фильтров и защит, — любовная линия… только начинается. И, кажется, у неё есть все шансы на долгий и счастливый прокат.
Он улыбнулся. Впервые за всё время — по-настоящему, широко, до смешных ямочек на щеках. И мысленно, и вслух произнёс одно и то же:
— Тогда, мисс Блекторн, я предлагаю начать с совместного завтрака. Без мыслей о таможенных пошлинах. И с обещанием, что никаких драконов с изжогой.
— Обещаю, — рассмеялась я. — Только если вы пообещаете, что больше не будете попадать под взрывы разноцветных кристаллов.
Он взял мою руку, и связь между нами, теперь уже не запретная, а добровольная и желанная, пела тихой, гармоничной нотой. А где-то в кармане моём лежала смятая рукопись. На титульном листе уже красовалась новая пометка: «Новая пьеса. Жанр: романтическая комедия с элементами политического триллера. Соавтор: Его Светлость. Окончательный вариант».