Мария Ильинична, или попросту баба Маня, женщина была строгая, вся как натянутая струна. Спина прямая, платок всегда белоснежный, хоть в будни, хоть в праздник. Одинокая она была. Мужа схоронила давно, а деток Бог не дал. Всю нерастраченную любовь, а точнее сказать - всю строгость свою, она на порядок в доме пустила. Половики у нее хрустели от крахмала, а в огороде ни травинки лишней не сыщешь.
И вот, представьте себе, в начале июня, когда сирень у нас уже отцветала, подкатывает к её дому пыльная иномарка. Из неё выпархивает женщина - вся в золоте, духами за версту разит, - и вытаскивает парня лет пятнадцати.
Это была Вера, дальняя-предальняя родственница Мани, которую та на дух не переносила. Вера эта, как в селе шептались, «хвостом крутила» по городам, а тут, видать, прижало. Сына девать некуда, от рук отбился, отец ушел, новый ухажер с мальчишкой не ладит. Вот и вспомнила про «любимую тетушку» в глуши.
- Тетка Маша, выручай! - затараторила Вера, даже в дом не заходя. - Денис совсем ошалел, из школы гонят, пусть у тебя воздухом подышит месяц-другой. Я денег оставлю!
Сунула Мане конверт, парню - сумку спортивную, чмокнула воздух где-то у щеки старушки и была такова. Только пыль столбом осталась.
Маня стояла на крыльце, сжимая в руке конверт, будто это змея ядовитая. А парень, Денис этот, стоял, насупившись, и смотрел себе под ноги. Одет по-городскому, чудно́: штаны широченные, матня чуть не у колен болтается, в ушах провода торчат, музыка там бумкает так, что даже мне у калитки слышно. Волосы торчком, взгляд волчонком исподлобья.
- Ну, чего встал как столб? - тихо, но жестко сказала Маня. - В дом иди. Разувайся в сенях.
Так и началась их «сладкая» жизнь.
Первую неделю село гудело. Денис этот вел себя так, будто он царевич в ссылке. Из дома почти не выходил, лежал на диване, уткнувшись в свой телефон с малюсеньким экранчиком. Ел, что Маня на стол ставила, молча. «Спасибо» от него не дождешься, тарелку за собой не помоет. Маня терпела. Только губы поджимала так, что они в ниточку превращались, да ходила по двору темнее тучи.
Я к ней заглядывала, давление померить. Захожу, а в избе тишина звенящая, тяжелая. Маня у печи хлопочет, а парень на диване лежит, ноги в кроссовках (хоть и ругалась она!) на спинку закинул.
- Маш, - говорю шепотом, пока тонометр накачиваю. - Как ты с ним?
- Как с крестом, Валентина, - вздохнула она, и в глазах у неё такая тоска мелькнула, что мне аж не по себе стало. - Чужой он. Глаза пустые. Души там нет, одни кнопки эти телефонные.
А потом случилась беда.
Было это под вечер. Маня полезла на чердак веники березовые для бани проверить. Лестница там старая была, крутая. Оступилась она.
Я прибежала - она лежит в сенях, бледная, как полотно, за ногу держится. Денис стоит рядом, руки по швам, глаза круглые, испуганные. Не знает, что делать. То ли бежать, то ли помочь.
Лодыжка у нее распухла мгновенно, синевой налилась. Перелома нет, слава Богу, но растяжение сильное. На ногу наступить нельзя - искры из глаз.
Уложили мы её на кровать. Я ногу перевязала, обезболивающее дала.
- Лежать, Мария, - говорю строго. - Минимум неделю. Вставать только по нужде, и то с палочкой.
Она на меня глянула с ужасом:
- Валя, ты что? Какое лежать? У меня огурцы в парнике сгорят! У меня коза не доена! Воды в доме ни капли, ведра пустые!
А сама пытается привстать и тут же со стоном падает обратно на подушки. Боль - она гордость-то быстро смиряет.
Повернулась я к Денису. Он в углу стоял, наушник один вытащил, теребит провод.
- Слыхал, парень? - говорю. - Бабушка твоя теперь не ходок. Хочешь есть, хочешь пить - придется шевелиться.
Он зыркнул на меня зло, плечом дернул:
- Я не нанимался. Пусть мать забирает.
- Мать твоя, - говорю, - в Турции сейчас, трубку не берет. Так что ты тут, милый, за старшего.
И ушла. Сердце, конечно, болело за Маню, но я знала: если сейчас вмешаюсь и начну сама ей воду таскать, ничего у них не склеится.
На следующее утро иду мимо - тишина. День жаркий, солнце печет. Думаю: "Неужто не напоит старуху?"
А к обеду в Заречье автолавка приехала. Это сейчас у всех машины, до райцентра доехать - раз плюнуть. А тогда автолавка - это событие. Хлеб свежий, пряники, колбаса, сгущенка... Очередь выстраивалась за полчаса.
Стою я в очереди, с бабами новости обсуждаем. И вдруг смолкли все.
Идет Денис.
Вид у него был... боевой. Кепку свою модную козырьком назад повернул. Лицо красное, потное. В руках - бидон алюминиевый для молока и авоська пустая.
Подошел к очереди. Бабы наши, известные язвы, притихли, наблюдают. Он встал в конец, глаза в землю. Ему стыдно. Городской, крутой, а тут стоит в очереди за хлебом среди платков и галош.
- Тебе чего, касатик? - продавщица, Зинка, спрашивает, когда его черед подошел.
Он голос прочистил, хрипло так говорит:
- Хлеба черного. И батон. И... - он замялся, по карманам похлопал. - И конфет "Коровка". Грамм двести.
Бабы переглянулись. Знали все, что Маня "Коровку" до страсти любит, только редко позволяет себе.
Взял он покупки, развернулся и пошел. Но не домой. А к колодцу.
Вот тут, мои дорогие, самое интересное и началось.
Колодец у нас глубокий, цепь тяжелая. А у Мани ведер не два, а два с половиной - старые, оцинкованные, тяжеленные даже пустые.
Подошел он. Поставил бидон. Стал цепь крутить. Неумело, рывками. Ведро о стенки колодца бьется - бум, бам! Гул стоит. Вытащил еле-еле, вода плещется, штаны ему облила. Он ругнулся сквозь зубы, но второе ведро опустил.
Набрал два ведра. Взялся за ручки. Поднял - тяжело. Спина колесом, руки жилы тянут. Прошел три шага - поставил. Тяжело с непривычки-то, руки городские, слабые, только по кнопкам тыкать привыкшие.
А рядом, у забора тетки Нюры, коромысло висело. Старое, деревянное, вытертое до блеска многими поколениями плеч.
Денис посмотрел на ведра. Посмотрел на дорогу до дома - а там в горку идти метров сто. Посмотрел на коромысло.
Мы дыхание затаили.
Он подошел, снял эту дугу деревянную. Покрутил в руках, будто это деталь от космического корабля. Не знает, как приладить.
- На плечо клади, сынок! - не выдержала баба Нюра, крикнула через забор. - Посередине чтоб! И ведра на крючки цепляй, приседай под них!
Денис покраснел как рак, но огрызаться не стал. Накинул коромысло на одно плечо. Неудобно, жестко, кость давит. Подцепил ведра. Попробовал встать.
Первый раз его мотнуло так, что вода выплеснулась прямо в кроссовки. Равновесие - штука хитрая. Это тебе не джойстиком управлять. Тут телом чувствовать надо.
Он зубы сжал, аж желваки заходили. Вижу - злится. На себя злится, на ведра эти проклятые, на жару, на бабку Маню. Но не бросает.
Со второй попытки выпрямился. Пошатывается, как былинка на ветру. Вода плещет, по ногам течет, коромысло в шею впивается. Но идет!
Донес. Хоть расплескал половину, конечно, но донес.
Вечером я зашла к ним. Дверь была открыта.
Маня сидела на кровати, нога на подушке. На тумбочке рядом - кулек с "Коровкой" и кружка чая. А пол в избе... Вымыт. Не так, как Маня моет, до скрипа, а с разводами, кое-где лужицы остались. Но вымыт. Свежестью пахнет и мокрым деревом.
Денис сидел за столом, ел картошку со сковородки. Прямо так, вилкой. Аппетит зверский, какой только после работы бывает. Телефон его валялся на подоконнике, выключенный.
- Валентина Семеновна, - говорит мне Маня, а у самой голос дрожит, мягкий такой стал, незнакомый. - Ты глянь, воды мне принес. Полную кадку наносил. И огурцы полил. Правда, залил немного, но это ж ничего?
Она смотрела на него, а он, заметив мой взгляд, буркнул с набитым ртом:
- Ну а че она... Лежит, пить хочет. Не помирать же.
Я подошла, посмотрела на его плечо. А там, сквозь майку, уже красный след от коромысла наливается. Ссадина будет.
- Дай-ка, - говорю, - йодом смажу. Боевое ранение.
Он дернулся было: "Не надо", но плечо подставил.
И знаете, что я вам скажу? В тот вечер в той избе что-то изменилось. Воздух другой стал. Не было больше двух врагов, запертых в одной клетке. Были два человека, которым друг друга судьба послала.
Весь остаток лета Денис был "на хозяйстве". Научился дрова колоть, за козой ухаживать. Загорел, окреп, плечи раздались. Телефон свой доставал только вечером, музыку послушать, да и то - один наушник вынимал, чтоб слышать, если баба Маня позовет.
Они вечерами сидели на крыльце. Она ему про деда рассказывала, про войну, про то, как раньше жили. А он ей... про интернет свой, про игры. И ведь слушали друг друга!
Уезжал он в конце августа. Вера приехала, такая же нарядная, забрать "обузу".
- Ну что, тетка, намучилась? - спросила она с порога, морща нос от запаха навоза. - Небось, все нервы вымотал?
Маня стояла у калитки, опираясь на палочку (нога зажила, но береглась еще). Рядом стоял Денис. Не в широких штанах, а в простых трениках и футболке, вытянувшейся на спине.
- Хороший парень, - твердо сказала Маня. И вдруг положила свою сухую, узловатую руку ему на плечо. - С характером.
Денис не стряхнул руку. Он посмотрел на мать, потом на Маню, и тихо сказал:
- Я на осенние каникулы приеду, ба. Крыльцо надо дочинить, там доска гнилая. Ты не лезь сама, слышишь?
Мать рот открыла от удивления, так и застыла. А Маня только кивнула, и я увидела, как по ее морщинистой щеке катится слеза. Одна-единственная, но такая тяжелая...
Прошло уже много лет. Мани уже нет на свете, царствие ей небесное. А дом её стоит, ухоженный. Денис тот вырос, семью завел, большим человеком в городе стал. Но каждое лето он привозит своих детей в Заречье, в тот самый дом. И я видела, как он учит своего сына воду из колодца носить.
Смотрю я на них и думаю: сколько же мудрости в простом труде. Как он шелуху с души счищает, всё наносное, злое, и оставляет только сердце. Живое, настоящее сердце.
Если по душе пришлась история - заходите еще, подписывайтесь. Будем вместе вспоминать, плакать и от души радоваться простым вещам.
Огромное вам человеческое спасибо за каждый лайк, за комментарий, за то, что остаётесь со мной. Отдельный, низкий поклон моим дорогим помощникам за ваши донаты - это большая поддержка ❤️
Ваша Валентина Семёновна.