Разговор мальчишек
– Когда мой папка храпит, у нас в серванте чашки звенят.
– А ты слышал, как работает трактор ДТ?
– Да, конечно.
– Вот храп моего отца перебивает звук трактора.
– А врёшь!
– И мой папа здорово храпит.
– Когда мой папа храпит, вода в батареях замерзает. Так бабушка говорит.
– А шутишь!
– А мой папа, когда пьяный засыпает, мама ложится со мной, и мы из-за храпа спать не можем.
Деликатный Галибай
В деревне нашей, а точнее в нашей семье, повелось так, что всем животным – лошадям, коровам, быкам и даже гусям давали клички. Особо не умничали. Из года в год, из поколения в поколение все парнокопытные кормильцы быки были Мишками, а коровы – Машками. Встречаешь стадо на мосту, а они идут такие сытые, бока вздутые, вот-вот лопнут. А в стойле, во дворе дашь им пойло, немного отрубей, почешешь спинку и шейку, они кверху шею тянут, довольные. Когда мои родители были молодые, в силе, то держали сразу несколько Машек и Мишек. А осенью и зимой их использовали по своему гастрономическому назначению.
Когда после службы в армии я вернулся в Уфу, стояла весна. Гормоны играют. Познакомился с женщиной и, как порядочный человек, решил родителей будущей жены познакомить со своими. Приехали на поезде. Огромный светлый дом наполнился гостями, хотя позвали самых близких, праздник какой-никакой! Стол полон. Суп-лапша, картошка с мясом, чай. Тесть с удовольствием поел лапши и попросил добавки. Тёща посмотрела на него с укором. В глазах у неё вопрос: «Я тебе дома не так готовлю?», а потом спрашивает: «А что зелени нет, что ли? И салатов нет». На что мой отец отвечает: «Мы не кушаем траву, его коза с бараном кушает, а вот тебе мясо», – и протянул ей ножку гуся.
Так за едой и незатейливым разговором прошёл день и наступил вечер. С пастбища идёт стадо. Мама забегала, в чулане гремит вёдрами. Отец тоже слегка взволнован. Все деревенские идут встречать свою скотину. Будущим столичным родственникам тоже интересно. На улице мычат коровы, быки. Блеют и бодаются бараны в своём привычном беспорядке, бегут козы… зычный мат пастуха нам уже вполне родной. Он даже не мат, а так. Связка слов, без которых пастух Никитин уже не Никитин.
Вижу – идёт и наша скотина. На ходу жуют, из сосков одной коровы капает молоко. Последним заходит здоровый бык Мишка, предварительно почесав свой левый бок о забор, а правый бок о столб ворот, и на ходу удобрив парным навозом весь двор от ворот до окон дома. Под брюхом у коров и быка прошмыгнули голосистые козы с козлятами и штук пятнадцать баранов с овцами. Тут мои глаза встретились взглядом с глазами нашей старшей коровы. Её большие сливовые глаза говорили: «Привет! Где это ты пропадал?» И так мне захотелось почесать её за шею и сказать: «Видимо, у меня тоже скоро будет семья. Я рад видеть тебя, Машка». Безмолвный наш разговор прервал мой отец, который сказал: «Сват, слушай. Я эту корову называю… Зинка».
Меня распирает от смеха, еле сдерживаюсь. И, громко так, корове: «Зинка, Зинка». А ей по барабану, молча идёт мимо. Мол, предатели, манкурты, забыли моё имя. Я потихоньку ей на ухо: «Машка-а-а», она тут же утробно выдохнула через свою мокрую морду, посмотрела на меня искрящимися красивыми глазами, благодарно замычала «Му-у… Слава богу, не забыл».
Отлегло.
Отец загнал коров в сарай. Взглядом просверлив меня, твердо сказал: «Она теперь Зинка, и не смей при снохе называть Зинку Машкой».
Ромашки
После сенокоса пришёл домой, усталый, по пути в поле сорвал три ромашки. В пустую водочную бутылку налил чистой воды и поставил три светлых цветочка на стол. Всё-таки культур-мультур!
Тут в дом и отец зашёл. Руки вымыл и сел за стол, с наслаждением вытянув под ним уставшие ноги. Увидел на столе цветы. Спрашивает с изумлением: «Что это такое? Зачем?»
Я отвечаю: «Да вот для твоей снохи цветы принёс».
Отец удивленно: «А почему три штуки? Зачем?»
Я говорю: «Да так положено».
Отец молча вышел из-за стола, запряг во дворе лошадь и куда-то поехал. Минут через десять-пятнадцать возвращается с полной телегой скошенных ромашек. Упираясь черенком вил в свой живот, скинул во дворе гору ромашек и позвал Маришу: «На, сноха, там их ещё много, мне не жалко. Бери!»
Ветеран войны, мой дед Ахмадулла
Там, в Германии, теплее, чем у нас на Урале. Пройдя с боями всю Европу, подразделение моего деда уже находилось под Берлином. Мы знали, – рассказывал он, что победим и вот-вот падёт Германия. И тем больнее были потери сослуживцев. Обидно было, когда погибали наши бойцы по глупости, по излишней торопливости командиров. Рассказывали, что в соседнем батальоне за изнасилование был отдан под трибунал один из бойцов.
Несмотря на потери друзей, на увиденные под Сталинградом и в Белоруссии зверства фашистов, дед сумел сохранить в сердце человеческую доброту. Было непривычно тихо. Странно было слышать и негромкий разговор, и звуки гармошки… Привычны были разведка, бой, окопы, пулемет-максим, перевязки, каша, кровь, потеря друзей… И вдруг всё это закончилось. Надо было снова учиться мирной жизни.
Разрешили брать трофеи. Дед с удивлением вспоминал, что один из его товарищей, который был шофером на полуторке, загрузил целую машину матрацев. Куда ему столько и зачем? Другой набил вещмешок наручными часами, ещё один взял большой тюк ткани…
Дед вспоминал, как ночевали на окраине Берлина. Вечером выпили спирта, закусывая сухим пайком 2-го фронта. Утром, выйдя во двор, увидел, как две женщины и маленький пацан-немец сажали картошку в небольшом садике. Руки деда истосковались по земле. Он помог женщинам досадить картошку, а после попросил, как сумел (жестами, руками) дать ему этой картошки с собой на семена. Так мой дед привёз с войны целый вещмешок семенной картошки-американки (он её так называл).
Его, израненного, ждали в деревне. Из полусотни человек, ушедших на фронт, вернулись пятеро. Я их всех помню. Один был танкист с обожжённым лицом, как после оспы. Другой пришёл на костылях, без одной ноги. Магафуров Гыймадый, Набиуллин Калимулла, Астангалин Магадей, Шарипов Мухамедьян и мой дед Ахмадулла. Ко Дню Победы они собирались возле обелиска в центре деревни. В то время в магазине продавалось разливное вино из железной бочки. Ветераны покупали ведро вина, а на закуску были хлеб, яйца, лук, варенье. Пили вино из алюминиевых кружек. Дед давал мне попробовать на вкус это душистое вино.
А потом они пели. В основном на русском языке, песни были военные, революционные. Допивали и, не прощаясь, шли в свои дома. И я шёл с дедом, держась крепко за мизинец его руки. Мы знали, что дома деда обязательно отругает бабушка Вафия. Она всегда его ругала за всё: за то, что посмотрел налево или направо, за то, что шагает медленно, что храпит, что дверь не так закрыл, что радио громко включил, что печку долго топит, что кашляет, что много молчит. Дед не спорил, молча всё выслушивал, поперек не говорил ни единого слова. Даже моя мама, падчерица дедушки, часто высказывала бабушке, зачем она так ругает агая. Так принято было говорить – агая, то есть брата. Ведь после гибели на фронте своего брата, дед Ахмадулла женился на его жене. У башкир так принято было, чтобы не оставлять сиротами детей и жену. И они не были сиротами. Больше чем своих детей, дед Ахмадулла любил старшую дочь брата Фарзану и ещё Аклиму, мою маму. А во внуках и внучках он вообще души не чаял. Так и говорил нам: «Сэскэлэрэм» – «цветочки мои». С моей вредной бабушкой они родили и вырастили ещё троих детей – дочку и двух сыновей.
Зимой и особенно летом мы часто гостили у деда. У них был большой огород под картошку, половина которого была засажена американкой. Крупная, красная, толстокорая, она не цвела как местная картошка. Стебли у неё до полутора метров, листочки светло-зелёные. Мучением было окучивать её, если опоздаешь на неделю или на две.
По доброте душевной и дед, и мама моя, всем давали картошку на семена. Дораздавались. Через несколько лет картошка выродилась. Мама говорила, что видела картошку этого сорта на нашем деревенском рынке, что один мужик из Кужаново продавал её в прошлом году. Свой-то сорт знаешь, ни с чем не спутаешь.
Летом дед брал меня с собой на сбор малины и земляники. Шли до берега реки. Тут дед раздевался. Я гордо сидел на нём с пятилитровым бидончиком в руках и дедовыми штанами и рубашкой. Он переходил вброд глубокую тогда реку, а свои кирзовые сапоги заранее перекидывал на другой берег. Перейдя, дед вытирался своими портянками и закуривал самокрутку. Любил, как маленький, играть со мной. «Вон, вон большая ягодка», говорил он, указывая в сторону своим кривым указательным пальцем. Я: «Где?» Он: «Дальше, правее». И пока я искал, он, ползая на четвереньках, быстро собирал ягоды растопыренной пятернёй. Сам смеется, заливается. Потом смех переходил в сип, а потом в добротный мокрый кашель. «Тьфу, твой мат!» Повернув голову направо, сплёвывал, вытирал глаза. И снова собирал ягоды.
По тому же маршруту мы шли обратно. До самого дома сидя на его могучих плечах, я съедал ягодки по горлышко бидончика. Он меня никогда за это не ругал.
А варенье бабушка варила очень вкусное. И земляничное, и смородиновое, и малиновое. Но на стол его бабушка ставила только по праздникам или когда приходили гости. А так ели вприкуску комковой сахар, который дед умело колол на мелкие кусочки на ладони своей левой руки тупой стороной самодельного ножа. А бабушка раздавала их по штучке каждому. Дед свою долю сахара никогда не доедал, и бабушка тотчас же убирала его, завернув в газетку, в буфет, сделанный самим дедом. В следующий раз во время чаепития этот кусочек отдавали снова деду, и он с хрустом дробил его остатками коренных зубов, а не макал сахар в чай.
Дед очень любил пряники, которые он называл по своему – «браники». После каждой пенсии он ездил на автобусе в Магнитогорск, а по-нашему – просто в город, и возвращался с полной тряпичной сумкой пряников. В кармане его брюк, синего халата для фермы, фуфайки всегда были пряники вместе с махоркой и спичками. А когда мы приходили к нему в гости, он доставал пряники из карманов, из сумки, и бросал их на урындык. Пряники падали и на пол, и под стол, под стулья. Мы их быстро собирали, а дед радостно смеялся: «Нате, ешьте, мне не жалко». Курил он махорку, дома около печки, приоткрыв вьюшку. Садился напротив открытой печной дверцы, доставал из нагрудного кармана заранее сложенную аккуратными прямоугольниками газету и натренированными пальцами как-то быстро создавал нечто трубообразное, засыпал внутрь махорку, обслюнявливал край газеты, ещё досыпал махорки и закуривал. Хотя дым и затягивало в печку, в доме всё же пахло куревом. После очередной затяжки дед снова кашлял, в груди у него сипело и булькало. Интересные звуки вырывались из его груди. Напоследок, откашлявшись, он сплевывал на огонь с неизменным «твой мат». Я всегда сидел у печки рядом с дедом.
Как-то отцу в конторе сказали, что деду Ахмадулле надо обязательно быть на митинге в честь Дня Победы. Папа посмотрел на меня. Я понял его и побежал вдоль пшеничного поля и асфальта в соседнюю деревню Елембетово.
Дед с вредной бабушкой как раз были дома. Дед побрился безопасной бритвой, надел чистую фланелевую рубашку, застегнув все пуговицы до горла, надел широкие, как галифе, штаны. Заправил портянки в парадные кирзовые сапоги. Его пиджак с плеч до самого низа был увешан орденами и медалями. Взявшись за руки, мы с ним пошли на остановку.
Долго ждать транспорт не пришлось. А в Михайловке возле обелиска народу как в муравейнике. По громкоговорителю звучат военные марши. Из всех деревень нашего колхоза собрались люди, пришли оставшиеся в живых ветераны войны. Дед Ахмадулла, высокий, горбоносый, кудрявый, шёл, улыбаясь, кивая знакомым по пути. Мол, здравствуйте, как дела? Я гордо шагал с ним рядом. А ордена и медали деда бренчали над моим ухом…
После доклада председателя колхоза и секретаря парткома, к обелиску неожиданно попросили выйти моего деда. Сказали, что в архивах были затеряны бумаги, а вот теперь его нашла награда. «Ну, Ахмадулла, скажи что-нибудь. Не каждый день получаешь орден Славы». Дед и ляпнул: «Ты к ордену еще бы пять рублей приложил, было бы здорово». Все люди расхохотались. «Ну ладно, всё. Спускайся», – и деда спровадили с бетонной плиты вниз, к людям. Долго мы там не задержались, и пошли к нам домой. В честь такого случая мой отец поставил на стол бутылку водки с сургучной пробкой. А утром мы с папой на мотоцикле «Урал» отвезли дедушку домой. При моём отце вредная бабушка деда никогда не ругала.
Продолжение следует...
Автор: Вахит Хызыров
Журнал "Бельские просторы" приглашает посетить наш сайт, где Вы найдете много интересного и нового, а также хорошо забытого старого!