– Простите, что? – переспросила Настя, ещё держа руку на дверной ручке.
Галина Петровна, женщина лет шестидесяти с идеально уложенными седыми локонами и цепким взглядом, даже не смутилась. Она скрестила руки на груди и смерила Настю долгим, оценивающим взглядом — от простых кроссовок без брендового логотипа до аккуратной, но совсем недорогой куртки из прошлогодней коллекции.
– Я сказала, что ты нищета, – повторила она громче, словно Настя была глухой. – И я не понимаю, чего мой сын в тебе нашёл. Ни денег, ни положения, ни даже приличной одежды. Что ты можешь ему дать, кроме проблем?
Настя почувствовала, как кровь медленно отливает от щёк. Не от обиды — от внезапного, почти болезненного удивления. Она стояла в просторном холле своего собственного дома — того самого, который купила три года назад на первую серьёзную прибыль от бизнеса. Высокие потолки, огромные окна от пола до потолка, светлый паркет из дуба, который она выбирала полгода. А напротив неё — женщина, которая только что вышла из такси и даже не спросила, можно ли войти.
– Галина Петровна… – начала Настя, стараясь говорить ровно, – может быть, вы всё-таки пройдёте в дом? На улице холодно.
– А что, здесь теплее будет? – скептически хмыкнула свекровь будущего мужа. – У тебя, поди, отопление и электричество платят по счётчику.
Настя больше не стала спорить. Просто отступила в сторону, жестом приглашая войти. Галина Петровна прошла мимо неё, демонстративно оглядываясь, будто попала в чужую съёмную квартиру и уже прикидывала, сколько стоит аренда.
– Ну и где тут у тебя кухня? – спросила она, не снимая пальто. – Чаем хоть напоишь, или и на это денег нет?
Настя молча провела её через холл в кухню-гостиную. Галина Петровна остановилась на пороге и замерла.
Большое пространство — почти пятьдесят метров. Белые фасады кухни до самого потолка, остров с мраморной столешницей, за которым спокойно могли бы разместиться шестеро. Над островом — дизайнерская вытяжка, похожая на огромный серебряный колокол. За панорамным окном — ухоженный сад, где даже в ноябре ещё держались последние жёлтые листья клёна. На подоконнике — большая керамическая ваза с сухоцветами, которую Настя привезла из последней поездки в Прованс.
Галина Петровна медленно повернула голову.
– Это… что? – спросила она почти шёпотом.
– Это кухня, – спокойно ответила Настя. – Присаживайтесь, сейчас поставлю чайник.
Она сняла куртку, повесила её на спинку барного стула и только тогда заметила, что Галина Петровна всё ещё стоит в дверях, не двигаясь.
– Я думала… – начала женщина и замолчала. Потом сделала несколько шагов вперёд, словно проверяя, не исчезнет ли всё это великолепие от её движения. – Я думала, ты снимаешь комнату где-то на окраине. Дима говорил, что ты… экономишь.
Настя поставила чайник и повернулась.
– Дима говорил правду. Я действительно очень долго экономила. Просто не на том, на чём обычно экономят другие люди.
Галина Петровна опустилась на высокий стул у острова, будто ноги её больше не держали. Она положила сумочку на мрамор — осторожно, словно боялась оставить след.
– То есть… это всё твоё? – спросила она наконец.
– Да.
– Куплено?
– Куплено, – кивнула Настя. – Три года назад.
Галина Петровна молчала долго. Смотрела то на огромный холодильник с двумя дверями, то на кофемашину, которая стоила больше, чем её собственная пенсия за полгода, то на Настю — теперь уже совсем другими глазами.
– А почему тогда… – она запнулась. – Почему ты так одеваешься? Почему ездишь на метро? Почему Дима говорил, что ты считаешь каждую копейку?
Настя достала две чашки, поставила их на стол.
– Потому что я привыкла. И потому что мне так комфортнее. Деньги не меняют привычек, Галина Петровна. Они только дают выбор — следовать им или нет.
Она налила кипяток в заварочный чайник, накрыла его тёплым колпаком в виде совы — подарок от Димы на прошлом дне рождения.
– Я начала бизнес в двадцать три года. Сначала — крохотный интернет-магазин украшений. Потом — поставки фурнитуры. Потом — собственное производство. Сейчас у меня триста двадцать сотрудников и контракты в пяти странах. Но я до сих пор считаю каждую копейку. Просто теперь это не от бедности, а от привычки.
Галина Петровна смотрела на неё так, будто видела впервые.
– А Дима… знает?
– Конечно знает, – тихо ответила Настя. – Он просто не считает это важным.
– А я считала, – горько усмехнулась женщина. – Я считала, что он выбрал неудачницу. Что ты его потянешь на дно. Что он будет всю жизнь тащить тебя на себе…
Она замолчала, глядя в свою чашку.
Настя села напротив.
– Галина Петровна, – сказала она мягко, – я не обижаюсь. Правда. Вы защищали сына. Это нормально. Просто… вы ошиблись в том, кого именно нужно защищать.
Женщина подняла глаза. В них уже не было привычной надменности — только растерянность и что-то похожее на стыд.
– Я сказала тебе ужасные вещи… прямо в дверях…
– Да, – согласилась Настя. – Сказали.
– И ты всё равно меня впустила.
– Вы — мама Димы. Это уже достаточная причина.
Галина Петровна долго молчала. Потом медленно сняла пальто, аккуратно положила его на соседний стул.
– Можно… я сниму обувь? – спросила она неожиданно тихим голосом.
– Конечно, – улыбнулась Настя. – Там, у входа, тапочки. Выбирайте любые.
Когда женщина вернулась, уже в мягких серых тапочках, она выглядела совсем иначе. Меньше, тише, старше.
– Я думала… – начала она и снова замолчала. Потом продолжила: – Я думала, что если у девушки нет денег, значит, она неудачница. Значит, мой сын будет страдать. Я всю жизнь боялась, что он повторит мою судьбу… Муж бросил, когда я была беременна. Пришлось выживать. Я не хотела, чтобы Дима так же…
Настя слушала молча.
– А оказалось… – Галина Петровна слабо улыбнулась, – что неудачница — это я. Пришла сюда судить, а сама стою на пороге чужого счастья и ничего не понимаю.
Настя протянула ей чашку с чаем.
– Никто не стоит на пороге чужого счастья, Галина Петровна. Можно просто войти.
Женщина взяла чашку обеими руками, словно грелась.
– А Дима… он правда не стыдится, что я такая? – спросила она почти шёпотом.
– Он вас любит, – ответила Настя. – И очень хочет, чтобы мы с вами нашли общий язык.
Галина Петровна кивнула — медленно, словно соглашалась с чем-то внутри себя.
– Тогда… – она подняла взгляд, – тогда, может быть, ты расскажешь мне немного… о себе? Настоящей. Без экономии и без маскировки.
Настя улыбнулась — впервые за весь разговор по-настоящему тепло.
– С удовольствием. Только давайте сначала переставим чай на террасу. Там сейчас очень красиво — солнце садится за сосны.
Они вышли на просторную террасу с видом на сад. Галина Петровна остановилась на пороге, словно боялась ступить дальше.
– Это всё настоящее? – спросила она тихо.
– Самое настоящее, – ответила Настя. – И, знаете… оно стало ещё настоящим, когда вы сюда пришли.
Галина Петровна долго смотрела на закатное небо, потом повернулась к невестке.
– Прости меня, Настя, – сказала она. – Я была дурой. Самой настоящей дурой.
Настя покачала головой.
– Вы были мамой. А мамы иногда боятся сильнее всех.
Они стояли рядом, глядя, как последние лучи солнца ложатся на воду в декоративном пруду. И в этой тишине, среди запаха хвои и опавших листьев, начиналось что-то новое.
Но Настя ещё не знала, что самый тяжёлый разговор ждёт их впереди — когда Дима вернётся домой и узнает, что его мать уже здесь. И что именно он скажет, увидев их двоих на террасе…
– Дима приехал через час, – подумала Настя, глядя, как Галина Петровна осторожно трогает пальцами край мраморной столешницы, словно всё ещё не верит, что это не мираж.
Они сидели на террасе уже почти сорок минут. Разговор тек медленно, с долгими паузами, но без той колючей напряжённости, что была в первые минуты. Галина Петровна расспрашивала — тихо, почти робко — о том, как Настя начинала, сколько раз всё рушилось, сколько ночей не спала. Настя отвечала честно, без прикрас, но и без жалоб. Ей вдруг стало важно, чтобы эта женщина поняла: успех не свалился с неба, его выгрызали по кусочку.
– А Дима… он правда никогда не просил у тебя денег? – спросила Галина Петровна, глядя в сторону пруда.
– Ни разу, – ответила Настя. – Даже когда у него была задержка зарплаты на три месяца. Он просто подрабатывал по вечерам курьером. Говорил: «Я не хочу, чтобы ты думала, будто я с тобой из-за этого».
Галина Петровна медленно кивнула. В её глазах мелькнуло что-то похожее на гордость — и одновременно на боль.
– Он всегда был таким… самостоятельным. Даже в детстве. Я помню, в девятом классе отказался от новой куртки, потому что знал — я беру кредит, чтобы её купить. Сказал: «Мам, мне и эта нормальная». А я тогда плакала полночи, думала — не могу дать ребёнку даже куртку…
Она замолчала, сжала губы.
Настя не стала её утешать пустыми словами. Просто положила ладонь на руку женщины — легко, без давления.
– Он вас очень любит, Галина Петровна. И всегда защищал. Даже когда вы сегодня… ну… сказали мне то, что сказали. Он бы встал, между нами. Я это знаю.
Галина Петровна посмотрела на Настю долгим взглядом.
– А ты бы позволила ему встать между нами?
– Нет, – ответила Настя тихо. – Я бы не позволила. Потому что тогда он потерял бы и мать, и меня. А я не хочу, чтобы он терял.
В этот момент послышался звук подъезжающей машины. Знакомый низкий гул мотора — Димин старенький «Шкода», который он отказывался менять, потому что «ещё поездит и послужит».
Настя встала.
– Он здесь.
Галина Петровна тоже поднялась — резко, почти испуганно. Поправила волосы, одёрнула кофту. Вдруг стала выглядеть гораздо старше своих лет.
Дверь открылась. В холле раздались шаги, потом знакомый голос:
– Насть? Ты дома? Я купил твои любимые пирожные с…
Слова оборвались.
Дима стоял в проёме террасы и смотрел на них обеих. В одной руке — бумажный пакет из кондитерской, в другой — ключи, которые он так и не выпустил.
– Мам? – произнёс он медленно, будто проверяя, не мерещится ли ему. – Ты… здесь?
Галина Петровна сделала шаг вперёд, потом остановилась.
– Димочка… я… я приехала поговорить с Настей. Без предупреждения. Как всегда, без предупреждения.
Дима перевёл взгляд на Настю. В его глазах было всё сразу: тревога, удивление, вопрос.
Настя улыбнулась — спокойно, мягко.
– Всё в порядке, Дим. Мы поговорили. По-настоящему.
Он выдохнул. Поставил пакет на столик, подошёл к матери и обнял её — крепко, как в детстве.
– Ты могла хотя бы позвонить, мам.
– Я боялась, что ты не пустишь, – призналась она, уткнувшись ему в плечо. – После всего, что я наговорила…
Дима отстранился, посмотрел ей в глаза.
– Что ты наговорила?
Галина Петровна опустила взгляд.
– Я… я сказала Насте, что она нищета. Что ей не место рядом с тобой. Прямо в дверях. Не заходя в дом.
Тишина повисла тяжёлая, почти осязаемая.
Дима медленно повернулся к Насте.
– Это правда?
– Правда, – кивнула она.
Он закрыл глаза на секунду. Потом открыл — и в них была такая боль, что у Насти сжалось сердце.
– Мам… – начал он тихо, но твёрдо. – Ты не имела права. Совсем не имела.
– Я знаю, – прошептала Галина Петровна. – Знаю теперь.
Дима смотрел на неё долго. Потом перевёл взгляд на Настю.
– А ты… ты просто впустила её после этого?
– Она твоя мама, – ответила Настя. – И она уже стояла на пороге. Я не могла захлопнуть дверь перед ней.
Он подошёл к ней, взял за руку.
– Прости меня. Я должен был предупредить тебя, что она может… что она такая.
– Ты не обязан извиняться за чужие слова, – тихо сказала Настя. – Даже если это слова твоей мамы.
Галина Петровна сделала шаг назад, словно боялась мешать.
– Дима… если ты хочешь, я сейчас уеду. Прямо сейчас. Такси вызову.
Он повернулся к ней.
– Нет, мам. Ты не уедешь. Мы сейчас сядем все трое и поговорим. По-честному. Без криков. Без уходов. Потому что я не хочу выбирать между вами. И не буду.
Он потянул Настю за руку к плетёным креслам. Галина Петровна послушно села напротив. Дима устроился между ними.
– Начать придётся мне, – сказал он. – Потому что я единственный, кто знал всё с самого начала.
Он посмотрел на мать.
– Мам, Настя не просто «хорошо зарабатывает». У неё свой завод. Небольшой, но свой. Она платит налоги больше, чем вся наша улица вместе взятая. И да — она до сих пор ездит на метро и носит куртку за семь тысяч. Потому что ей так нравится. А я… я горжусь ею именно за это.
Потом повернулся к Насте.
– А ты… ты молчала. Не потому, что стеснялась. А потому что не хотела, чтобы мама думала, будто ты её покупаешь. Верно?
Настя кивнула.
– Верно.
Галина Петровна смотрела на сына, потом на Настю — и вдруг её глаза наполнились слезами.
– Я всю жизнь боялась, что тебя кто-то использует, – сказала она дрожащим голосом. – Что какая-то женщина увидит в тебе удобство, стабильность, доброту… и просто возьмёт. А ты будешь тащить её на себе, как я тащила твоего отца, пока он не ушёл. Я не хотела для тебя такой жизни.
Дима взял её за руку.
– Мам. Настя не берёт. Она даёт. И не потому, что должна, а потому что хочет. А я… я беру только то, что она сама предлагает. И мне этого хватает.
Галина Петровна всхлипнула.
– Я так испугалась сегодня… когда поняла, что стою в доме, который стоит больше, чем всё, что у меня было за всю жизнь. И что я только что оскорбила хозяйку этого дома. В её же дверях.
Настя наклонилась вперёд.
– Галина Петровна… вы не оскорбили хозяйку. Вы оскорбили девушку, которую ваш сын любит. Это гораздо хуже. Но это можно исправить.
Женщина подняла на неё заплаканные глаза.
– Как?
– Просто любить его дальше, – ответила Настя. – И попробовать полюбить меня. Не за дом. Не за деньги. А просто за то, что я — та, кого он выбрал.
Галина Петровна долго молчала. Потом медленно встала, подошла к Насте и — неожиданно для всех — опустилась на колени перед её креслом.
– Прости меня, доченька, – сказала она, и голос её дрожал. – Прости старую дуру.
Настя мгновенно поднялась, подхватила женщину под локти, заставила встать.
– Не надо так. Никогда не надо. Вы — мама Димы. А я… я надеюсь стать вашей дочкой. Но только если вы сами этого захотите.
Галина Петровна обняла её — крепко, по-матерински. Настя закрыла глаза, чувствуя, как ком в горле наконец-то рассасывается.
Дима смотрел на них и улыбался — тихо, почти незаметно.
– Ну вот, – сказал он наконец. – Теперь можно и пирожные есть.
Они рассмеялись — нервно, облегчённо, по-настоящему.
Но когда они уже сидели за столом и разрезали коробку с эклерами, Галина Петровна вдруг сказала:
– А знаешь, Настенька… я ведь приехала сегодня не просто так. Я хотела тебя отговорить от свадьбы. А теперь… теперь я хочу спросить кое о чём.
Она посмотрела на сына, потом на Настю.
– Вы ведь не собираетесь продавать этот дом после свадьбы? Чтобы купить что-то «поскромнее»?
Настя и Дима переглянулись.
– Нет, мам, – ответил Дима. – Мы собираемся здесь жить. И детей сюда привозить. И тебя — тоже. Часто. Но по договорённости.
Галина Петровна улыбнулась — впервые за весь вечер по-настоящему тепло.
– Тогда я, пожалуй, начну учиться стучать в дверь. И спрашивать, удобно ли зайти.
Настя положила ей на тарелку два эклера.
– А я начну учиться говорить «заходи, пожалуйста». Без всяких «если не сложно».
Они ели пирожные, глядя на уже совсем тёмный сад. И в этой тишине, среди крошек и запаха ванили, рождалось что-то гораздо большее, чем просто примирение.
Но Настя ещё не знала, что через две недели Галина Петровна сделает шаг, которого никто не ожидал — и который изменит их отношения навсегда…
– А теперь я хочу сделать кое-что важное, – сказала Галина Петровна через две недели, стоя в дверях того же дома и держа в руках большой конверт из плотной бумаги.
Настя открыла дверь в домашнем свитере и джинсах, волосы собраны в небрежный пучок. Она только что закончила онлайн-встречу с партнёрами из Италии и ещё не успела переодеться в «выходное».
– Галина Петровна? Здравствуйте. Заходите, Дима как раз в душе, сейчас выйдет.
Женщина вошла, но остановилась в холле, не снимая пальто. В её глазах было что-то новое — решимость, смешанная с лёгким волнением.
– Я ненадолго. Хочу поговорить с вами обеими. С тобой и с Димой. Это важно.
Настя кивнула, чувствуя, как внутри шевельнулось предчувствие. Она провела гостью в гостиную, поставила чайник — на всякий случай.
Через пять минут Дима спустился, ещё влажный после душа, в серой футболке и спортивных штанах. Увидел мать — и сразу посерьёзнел.
– Мам? Всё нормально?
– Всё нормально, сынок. Садись, пожалуйста.
Они сели втроём — Настя и Дима на диване, Галина Петровна в кресле напротив. Она положила конверт на стеклянный журнальный столик и несколько секунд просто смотрела на него, словно собираясь с духом.
– Я много думала эти две недели, – начала она тихо. – О том, что сказала в первый день. О том, как смотрела на тебя, Настенька, сверху вниз. О том, как боялась за Диму. И чем больше думала — тем яснее понимала: я не просто ошиблась. Я поступила плохо. Очень плохо.
Дима хотел что-то сказать, но она подняла руку — мягко, но твёрдо.
– Нет, Дим. Дай мне договорить. Я должна это сказать.
Она перевела взгляд на Настю.
– Ты могла меня выставить в тот же день. Могла позвонить Диме и сказать: «Твоя мать оскорбила меня в моём же доме — пусть больше не приходит». Могла вообще не открывать дверь. Но ты впустила. И потом сидела со мной на террасе, рассказывала о себе, наливала чай… Ты дала мне шанс, которого я не заслуживала.
Настя хотела возразить, но Галина Петровна снова покачала головой.
– Не спорь. Я знаю, что говорю.
Она открыла конверт и достала несколько документов.
– Здесь две бумаги. Первая — это дарственная. Я переписываю свою квартиру в твою собственность, Настя. Полностью. Без всяких условий.
Дима резко выпрямился.
– Мам, ты что…
– Молчи, – сказала она спокойно. – Это моё решение. Квартира небольшая, однушка в старом фонде, но она моя. Я её приватизировала ещё в девяносто шестом. И теперь она будет твоей, Настенька. Потому что я хочу, чтобы у тебя был хотя бы один метр, который никто никогда не сможет отнять. Даже я.
Настя смотрела на документы, не веря своим глазам.
– Галина Петровна… я не могу это принять.
– Можешь. И примешь. Потому что это не милостыня. Это мой способ сказать: я признаю, что ошибалась. И я хочу, чтобы ты знала — я теперь на твоей стороне. Полностью.
Она достала второй документ — тонкий листок.
– А это… доверенность. На управление моими финансами. Небольшими, но всё же. Если со мной что-то случится — ты будешь решать, как поступить с деньгами, с квартирой, со всем. Не Дима. Ты. Потому что я вижу, как ты умеешь распоряжаться. И я доверяю тебе больше, чем себе.
Дима сидел, не шевелясь. Потом тихо спросил:
– Мам… ты серьёзно?
– Серьёзнее не бывает, – ответила она и впервые за весь разговор улыбнулась — спокойно, без напряжения. – Я всю жизнь боялась потерять контроль. Боялась, что меня кинут, обманут, оставят ни с чем. И из-за этого чуть не потеряла сына. И невестку. И будущее.
Она посмотрела на Настю.
– Я не прошу прощения словами. Я прошу дать мне возможность доказать делом. Пусть это будет мой первый шаг. Маленький, но честный.
Настя долго молчала. Потом протянула руку и взяла оба документа.
– Я приму их. Но только с одним условием.
Галина Петровна напряглась.
– Каким?
– Вы остаётесь жить в своей квартире. Не продаёте её, не сдаёте. Это ваш дом. Ваш уголок. А мы будем приходить в гости. Часто. И вы будете приходить к нам — когда захотите. Без предупреждения иногда можно. Но лучше с предупреждением. Чтобы я успела испечь ваш любимый яблочный пирог.
Галина Петровна засмеялась — тихо, почти беззвучно, но искренне.
– Договорились.
Дима наконец выдохнул. Поднялся, подошёл к матери и крепко обнял её.
– Спасибо, мам.
– Это я должна благодарить, – прошептала она ему в плечо. – За то, что не отвернулся. И за то, что выбрал такую женщину.
Они просидели ещё долго — уже без документов, без напряжения. Просто пили чай, говорили о свадьбе, о том, где лучше устроить застолье, о том, что Галина Петровна хочет подарить внукам (которых пока нет, но она уже всё продумала).
Когда она собралась уходить, уже стемнело. Дима вызвал ей такси.
У двери она вдруг остановилась, повернулась к Насте.
– Знаешь… я ведь теперь понимаю, почему Дима так светится, когда о тебе говорит. Не из-за дома. И не из-за денег. А из-за того, какая ты внутри. Ты умеешь прощать. И это дороже любого мрамора.
Настя обняла её — легко, но тепло.
– А вы умеете меняться. И это тоже дорого стоит.
Галина Петровна кивнула, поправила шарф.
– Тогда до завтра? Я обещала Диме помочь с цветами для свадьбы. Он сказал, что без бабушкиных советов никак.
– До завтра, – улыбнулась Настя.
Дверь закрылась. Дима обнял Настю сзади, уткнулся носом в её волосы.
– Ты в порядке?
– Больше чем в порядке, – ответила она. – Я счастлива.
Они стояли в холле, глядя на тёмные окна, за которыми мерцали фонари сада.
– Знаешь, – сказал Дима тихо, – я всегда думал, что самое сложное — это когда родители не принимают твоего выбора. А оказалось — самое сложное, когда они начинают меняться ради тебя. И ради неё.
Настя повернулась в его объятиях, посмотрела в глаза.
– Тогда давай сделаем так, чтобы им было легко меняться. Чтобы им было тепло рядом с нами.
Он поцеловал её в лоб.
– Договорились.
А за окном начинался снег — первый в этом году. Тихий, пушистый, словно кто-то сверху решил укрыть их общий мир белым покрывалом. И в этом новом, чистом мире уже не было места старым обидам, предубеждениям и страхам.
Только любовь. И немного мрамора на кухне. И обещание, что завтра будет пирог.
Рекомендуем: