– Ты серьёзно? – Артём опустил телефон, на экране которого ещё светилось сообщение от матери. – Это же её юбилей, Алин. Пятьдесят пять лет. Люди собираются, ресторан уже забронирован…
– Да, серьёзно. Совершенно. Я три года подряд покупала цветы, выбирала подарки, организовывала поздравления. Три года я выслушивала после каждого банкета: «Алина, ну зачем так дорого? Мы люди простые…», «Алина, ты уверена, что этот кремовый торт не слишком приторный?», «Алина, платье красивое, но, знаешь, в твоём возрасте уже можно и поскромнее…». Три года я улыбалась через силу. Больше не могу.
Артём потёр переносицу. Этот жест появлялся у него всегда, когда он чувствовал, что разговор вот-вот выйдет из-под контроля.
– Она не со зла, ты же знаешь. Просто язык такой… острый. Но сердце у неё доброе.
– Доброе сердце не отменяет того, что мне каждый раз было больно, – голос Алины оставался ровным, но в нём уже дрожала тонкая, почти неуловимая струна. – И знаешь, что самое обидное? Она никогда, ни разу не сказала мне спасибо. Ни за один подарок. Ни за одну организацию. Просто брала и критиковала. А теперь, когда я решила не участвовать в этом цирке, я же сразу стану монстром, да?
– Никто тебя монстром не назовёт, – Артём сделал шаг к ней. – Просто… это будет выглядеть странно. Все родственники будут, тётя Света приедет из Самары, дядя Коля обещал с женой… Если ты не придёшь, начнутся вопросы.
– Пусть спрашивают. Алина отвернулась к окну. За стеклом медленно кружились первые октябрьские листья. Жёлтые, усталые, уже почти готовые упасть.
– Я не запрещаю тебе идти. Иди. Поздравь маму. Заплати за банкет, если считаешь нужным. Купи подарок – от себя. Но я – не пойду. И денег своих туда не понесу.
Артём долго молчал. Потом тихо спросил:
– Это окончательное решение?
– Да.
Он кивнул – коротко, резко, как будто ставил точку в невидимом предложении.
– Хорошо. Я передам ей.
Алина ждала взрыва. Ждала упрёков, обвинений в эгоизме, в бессердечности, в том, что она «не умеет прощать». Но Артём просто развернулся и ушёл в комнату. Через минуту оттуда донёсся его голос – он уже говорил по телефону.
– Мам, привет… Да, слушай… В общем, у Алины сейчас очень сложный период на работе… Нет, она не сможет… Да, я понимаю… Я приду один… Ну конечно, мам, я всё организую…
Алина закрыла глаза. В груди что-то болезненно сжалось – не от злости, а от внезапной, острой жалости. К себе. К нему. К этой бесконечной попытке угодить всем сразу.
Она не знала тогда, что это только начало.
Через три дня позвонила тётя Света – та самая, из Самары.
– Алина, здравствуй, солнышко! – голос в трубке был приторно-сладким, как магазинный мёд. – Артём сказал, что ты у нас не будешь на юбилее… Что-то случилось? Может, мы чем-то обидели?
Алина сжала телефон сильнее.
– Нет, тёть Свет, всё нормально. Просто не получится приехать.
– Ну как же так… – протянула женщина с явным осуждением. – Мать одна-единственная, юбилей-то не каждый день… А ты, значит, даже цветочка не подаришь?
– Цветы Артём подарит. От нас обоих.
– От нас обоих… – тётя Света фыркнула, даже не пытаясь скрыть насмешку. – Ну ладно, как знаешь. Только потом не обижайся, если мама расстроится. Она и так последнее время сама не своя…
Алина положила трубку, не дослушав. Сердце колотилось где-то в горле.
Вечером того же дня Артём вернулся позже обычного. Пахло холодным воздухом и немного – сигаретами. Он почти не курил уже четыре года.
– Я был у мамы, – сказал он, не глядя на жену. – Помогал с рассадкой гостей, с меню…
– И как она?
– Плачет.
Алина почувствовала, как внутри всё холодеет.
– Из-за меня?
– Она говорит, что ты её ненавидишь. Что ты давно её ненавидишь. Что все её подарки ты покупала только чтобы выставить её бедной на фоне твоей «богатой жизни».
– Она правда так сказала?
Артём наконец посмотрел на неё. В глазах была усталость – глубокая, уже хроническая.
– Да. И ещё много всего. Но главное – она уверена, что ты её унизила. Отказом прийти.
Алина медленно опустилась на стул.
– А ты что ответил?
– Что ты имеешь право на свои чувства. И что я уважаю твоё решение.
Она подняла взгляд. В его лице было что-то новое – не привычная мягкая уступчивость, а тихая, но уже заметная твёрдость.
– Спасибо, – прошептала она.
– Не за что, – Артём подошёл ближе и осторожно коснулся её плеча. – Но… Алин… Может, всё-таки один раз сходить? Просто посидеть. Не подарок, не тосты. Просто быть рядом. Ради меня.
Алина молчала долго. Потом покачала головой.
– Нет. Если я сейчас приду – это будет означать, что я снова проглотила всё, что накопилось. А я больше не хочу глотать.
Артём кивнул – медленно, словно соглашаясь с чем-то внутри себя.
– Я понял.
Он ушёл переодеваться, а Алина осталась сидеть в кухне, глядя на тёмное окно. Ей казалось, что за стеклом сейчас не просто ночь, а какая-то важная черта. Перешагнёшь – и назад пути уже не будет.
А на следующий вечер позвонила сама свекровь.
– Алина, – голос был сухим, официальным, как будто она звонила в службу поддержки. – Я хочу поговорить.
Алина внутренне собралась.
– Здравствуйте, Галина Петровна. Слушаю вас.
– Я не понимаю, чем заслужила такое отношение. Я всегда старалась… ну, может, и не всегда получалось тепло, но старалась. А ты… ты просто демонстративно отказываешься прийти. Это оскорбление. И я хочу, чтобы ты объяснила – прямо сейчас – почему ты так поступаешь.
Алина глубоко вдохнула.
– Потому что мне больно, Галина Петровна. Больно каждый раз, когда вы критикуете мои подарки, мою внешность, мой вкус, мою манеру говорить. Больно, когда вы делаете вид, что меня нет, или когда вы говорите «мы люди простые» так, будто я – чужая порода. Я устала притворяться, что всё нормально.
На том конце провода повисла тишина. Долгая. Почти невыносимая.
– Ты… правда так думаешь? – наконец спросила свекровь. Голос дрогнул – совсем чуть-чуть, но Алина услышала.
– Да. Правда.
Ещё одна пауза.
– Тогда… наверное, нам действительно не стоит встречаться на моём юбилее.
– Наверное, – тихо подтвердила Алина.
– Прощай.
Гудки.
Алина положила телефон на стол и вдруг поняла, что дрожит. Не от страха. От облегчения. Словно с плеч наконец-то сняли тяжёлый, мокрый плащ, который она таскала годами.
Она не знала тогда, что через две недели Артём придёт домой с очень странным выражением лица. И скажет:
– Мама отменила банкет.
Алина замерла с чашкой в руке.
– Совсем?
– Совсем. Сказала, что, если её невестка не считает нужным поздравить её в такой день – значит, и праздновать нечего.
Алина поставила чашку. Осторожно, чтобы не звякнула.
– И что ты чувствуешь?
Артём долго смотрел в пол. Потом поднял глаза – и в них было столько смешанных чувств, что Алина даже растерялась.
– Злюсь. На неё – за то, что она опять всё перевела в ультиматум. На себя – за то, что годами заставлял тебя терпеть. И… – он запнулся, – …чуть-чуть на тебя. За то, что ты оказалась права.
Алина подошла и обняла его. Крепко. Так, как не обнимала уже давно.
– Прости, – прошептал он ей в волосы. – Прости, что я так долго этого не видел.
Она только сильнее прижалась к нему.
А потом, уже ночью, когда они лежали в темноте, Артём вдруг сказал:
– Знаешь… Я думаю, что в следующий раз, когда она позовёт нас в гости, я скажу: «Мы придём. Но только если ты хотя бы раз скажешь Алине спасибо».
Алина улыбнулась в темноте.
– А если не скажет?
– Тогда не придём.
Она повернулась к нему, нашла его руку и переплела пальцы.
– Договорились.
И впервые за очень долгое время ей не было страшно засыпать.
Но это ещё не конец истории. Потому что через месяц Галина Петровна неожиданно приехала к ним домой – без предупреждения, с небольшой коробочкой в руках.
И сказала с порога:
– Алина… Я… Я хотела извиниться.
Алина стояла в дверном проёме и чувствовала, как сердце медленно, очень медленно возвращается на своё место.
– Мама приехала, – сказал Артём, стоя в прихожей и держа в руках её небольшую сумку на колёсиках.
Алина замерла посреди гостиной с полотенцем в руках. Только что вытирала мокрые после мытья посуды пальцы – обычное субботнее утро, тихое, почти уютное. И вдруг – это.
– Без предупреждения? – спросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
– Да. Позвонила с вокзала. Сказала: «Встречай, я уже здесь». Я… не успел даже предупредить.
Алина медленно сложила полотенце, положила его на спинку стула. Сердце стучало ровно, но сильно – как будто кто-то внутри бил в старый медный таз.
– Где она сейчас?
– В машине. Просила пять минут посидеть, «подышать». Я подумал… может, лучше сразу сказать тебе.
Алина посмотрела на мужа. В его глазах была смесь вины, тревоги и чего-то ещё – решимости, которой раньше почти не бывало.
– Хорошо, – сказала она. – Пусть заходит.
Артём кивнул и вышел.
Через минуту в прихожей послышались шаги – осторожные, словно человек ступал по тонкому льду. Галина Петровна появилась в дверном проёме. В тёмно-синем пальто, которое Алина помнила ещё с прошлого года. В руках – аккуратная картонная коробочка, перевязанная золотистой лентой.
– Здравствуй, Алина, – голос был непривычно тихим. Без привычной металла, без привычной иронии.
– Здравствуйте, Галина Петровна.
Они стояли друг напротив друга – как два человека, которые давно не виделись и не знают, с какого берега начинать переправу.
– Можно войти? – спросила свекровь.
– Конечно.
Галина Петровна прошла в гостиную, аккуратно расстегнула пальто, но снимать не стала – словно боялась задержаться надолго. Села на самый краешек дивана. Коробочку положила на колени.
Артём остановился в дверях кухни – не вмешивался, но и не уходил.
– Я… долго думала, – начала Галина Петровна, глядя не на Алину, а на свои руки. – После того нашего разговора по телефону. И после того, как отменила юбилей. Сначала злилась. Очень. Потом плакала. Потом… просто сидела и вспоминала.
Алина молчала. Ждала.
– Я вспоминала, как ты первый раз пришла к нам в дом. В то синее платье с белым воротничком. Помнишь? Ты тогда так старалась всем понравиться… А я… – она сглотнула, – я тогда подумала: «Вот, теперь у Лёши будет кто-то другой. И я, наверное, уже не самая главная женщина в его жизни». И с тех пор… с тех пор я всё время ждала, когда ты меня вытеснишь. Когда докажешь, что лучше меня знаешь, как ему жить. И чем больше ты старалась – тем сильнее я… цеплялась.
Алина почувствовала, как в горле становится тесно.
– Я не хотела вас вытеснять, – сказала она тихо. – Никогда.
– Знаю. Теперь знаю. – Галина Петровна наконец подняла глаза. В них блестело. – Но тогда… тогда мне казалось, что, если я первая не начну критиковать – ты сразу победишь. Глупо. Очень глупо. Но я правда так чувствовала.
Повисла тишина – тяжёлая, но уже не враждебная.
– Я приехала извиниться, – продолжила свекровь. – По-настоящему. Не по телефону, не словами через Артёма. Сама. «И ещё…» —она протянула коробочку. – Это тебе. Не на юбилей. Просто так.
Алина взяла коробку. Пальцы чуть дрожали.
– Можно открыть?
– Конечно.
Внутри лежал небольшой серебряный браслет – тонкий, с маленькой подвеской в форме листика. Простой. Но сделанный очень аккуратно, с душой.
– Я сама выбирала, – сказала Галина Петровна. – Долго. В магазине даже продавщица устала от меня. Я всё время думала: «А вдруг ей не понравится? Вдруг опять скажет, что дорого или безвкусно…» Но потом поняла – ты ведь никогда такого не говорила. Это я говорила.
Алина смотрела на браслет и чувствовала, как внутри что-то медленно оттаивает.
– Он очень красивый, – сказала она искренне. – Спасибо.
Галина Петровна кивнула – коротко, резко, словно боялась расплакаться.
– Я… я много лет вела себя неправильно. Обижала тебя. Обижала через тебя Лёшу. И только когда осталась одна в пустой квартире перед тем самым днём рождения… поняла, что если сейчас ничего не изменю – то потеряю их обоих. Навсегда.
Артём сделал шаг вперёд.
– Мам, ты нас не потеряешь.
– Я знаю, – она посмотрела на сына, потом снова на Алину. – Но только если ты… если вы оба дадите мне шанс. Не сразу всё исправить. Я понимаю, что доверие быстро не возвращается. Но хотя бы… хотя бы возможность начать заново. По-другому.
Алина долго молчала. Потом медленно надела браслет на запястье. Он лёг легко, как будто всегда там был.
– Хорошо, – сказала она наконец. – Давайте попробуем. По-другому.
Галина Петровна прикрыла глаза. Одна слеза всё-таки скатилась по щеке – она быстро вытерла её ладонью.
– Спасибо, – прошептала она. – Спасибо, что не прогнали сразу.
Артём подошёл, сел рядом с матерью, обнял её за плечи. Алина осталась стоять – не потому что не хотела обнимать, а потому что понимала: всему своё время.
Они просидели так почти час. Говорили мало. В основном – о простых вещах. О погоде. О том, что в этом году зима ранняя. О том, что Галина Петровна недавно посадила на подоконнике лимонное дерево – и оно даже дало первый росток.
Когда она стала собираться, уже смеркалось.
– Я не буду больше приезжать без предупреждения, – сказала она в прихожей, надевая пальто. – Обещаю. И… если позову вас в гости – только когда вы оба скажете, что готовы.
Алина кивнула.
– А если мы позовём вас – придёте?
Галина Петровна посмотрела на неё – долго, внимательно.
– Приду. И постараюсь… просто быть в гостях. Без советов. Без замечаний. Просто мамой и бабушкой.
– Договорились, – сказала Алина.
Свекровь уже взялась за ручку двери, когда вдруг обернулась.
– Алина… Можно я тебя обниму? Один раз. По-настоящему.
Алина шагнула вперёд.
Объятие было коротким, осторожным – но тёплым. Впервые за все эти годы.
Когда дверь за Галиной Петровной закрылась, Алина и Артём ещё долго стояли в прихожей – молча, держась за руки.
– Ты как? – спросил он тихо.
– Лучше, чем ожидала, – ответила она честно. – А ты?
– Я… – он задумался. – Я горжусь тобой. И немного стыдно, что сам так долго не мог… встать между вами.
– Ты встал сегодня, – сказала Алина. – Этого достаточно.
Они прошли в гостиную. На диване осталась лежать пустая коробочка из-под браслета. Алина взяла её в руки, погладила пальцем золотистую ленту.
– Знаешь, – сказала она, – я думала, что никогда не надену ничего от неё. А теперь… не хочу снимать.
Артём улыбнулся – впервые за весь день по-настоящему.
– Тогда и не снимай.
Они сели на диван. Алина положила голову ему на плечо. За окном уже совсем стемнело, но в комнате было светло и тихо.
– Как думаешь, – спросила она после долгой паузы, – у нас получится?
– Получится, – ответил Артём. – Не сразу. Не идеально. Но получится.
Алина закрыла глаза.
Впервые за долгое время ей не хотелось спорить с этим утверждением.
– Знаешь, я сегодня маме позвонила, – сказала Алина, ставя на стол две чашки чая. Пар поднимался медленно, лениво, как будто тоже устал от долгой зимы.
Артём оторвался от ноутбука. За окном уже третий день шёл мокрый снег, липкий, тяжёлый – январь решил напомнить, что до весны ещё далеко.
– И как? – спросил он осторожно.
– Нормально. Даже… тепло. Она спрашивала, как у тебя дела на работе. Сказала, что видела в новостях про ваш проект и гордилась. Потом спросила про меня – не сильно ли я устаю после новогодних смен.
Алина села напротив. Браслет на запястье тихо звякнул о край чашки.
– Я ей рассказала про новую сменщицу, которая всё время опаздывает. Она посмеялась. Сказала: «Ты всегда была терпеливая, Алин. Я бы уже наорала».
Артём улыбнулся уголком рта.
– Она правда сказала: «Алин»?
– Да. Без «Алина», без уменьшительно-ласкательного тона. Просто Алин. Как будто… между нами наконец-то пропала эта вечная дистанция.
Он потянулся через стол и накрыл её руку своей.
– Я рад.
– Я тоже. Но… – Алина замялась, – я всё равно иногда жду подвоха. Привычка.
– Понимаю, – кивнул он. – У меня тоже. Каждый раз, когда она звонит, первая мысль: «Сейчас скажет что-нибудь колкое». А потом… ничего. Просто говорит по-человечески.
Они помолчали. В комнате было тихо – только тикали настенные часы да иногда вздыхал радиатор под окном.
– Она пригласила нас на Масленицу, – продолжила Алина. – Не торжественно, не «обязательно приходите всей семьёй». Просто сказала: «Если будет настроение – заезжайте. Напеку блинов. С вареньем и со сметаной. Как вы любите».
Артём поднял брови.
– И что ты ответила?
– Что подумаем. Но… я думаю, мы поедем.
Он смотрел на неё долго, внимательно.
– Ты уверена?
– Нет, – честно ответила она. – Но я хочу попробовать. Не потому, что должна. А потому что… мне самой уже не хочется держать эту стену. Она тяжёлая.
Артём кивнул.
– Тогда поедем. Вместе.
В феврале выпал настоящий снег – сухой, искрящийся, тот, от которого дети визжат и лепят снеговиков прямо посреди дворов. Галина Петровна встретила их на пороге в фартуке, припорошенном мукой. На щеках – два розовых пятна от жара плиты.
– Проходите, проходите, – засуетилась она. – Сейчас всё готово. Только со стола сметану не убирайте, она там самая вкусная, домашняя.
Алина сняла пальто, повесила его на вешалку. В коридоре пахло блинами, топлёным маслом и чем-то ещё – уютом, которого раньше здесь почти не бывало.
Они сели за стол. Галина Петровна поставила перед каждым по стопке блинов – тонких, кружевных, чуть поджаристых по краям.
– Ешьте, пока горячие, – сказала она и вдруг замерла. – Алина… я… я хотела сказать. Спасибо. За то, что приехали. И… за то, что вообще ещё разговариваете со мной.
Алина посмотрела ей в глаза. Там не было ни вызова, ни привычной настороженности – только тихая, почти робкая благодарность.
– Спасибо вам, – ответила она. – За блины. И за… всё остальное.
Галина Петровна быстро кивнула, отвернулась к плите – видимо, чтобы скрыть, как дрогнули губы.
Артём ел молча, но Алина видела: он улыбается. Не широко, не демонстративно – просто уголки губ чуть приподняты, и в глазах свет.
После третьего блина Галина Петровна вдруг сказала:
– Знаете… я тут подумала. Может, летом поедем все вместе на дачу? Ненадолго. На выходные. Я уже начала грядки готовить. Помидоры посадила, огурцы… Алина, ты же любишь свежие огурцы прямо с куста?
Алина чуть не поперхнулась чаем.
– Да… люблю.
– Тогда приезжайте. Я не буду вас заставлять работать. Просто посидим, попьём чаю на веранде. Поглядим, как солнце заходит.
Артём посмотрел на жену.
Алина медленно кивнула.
– Приедем.
Галина Петровна улыбнулась – открыто, без тени привычной колкости.
– Вот и хорошо.
Когда они уже собирались уходить, свекровь вдруг подошла к Алине и тихо, почти шёпотом сказала:
– Ты хорошая девочка. Я долго этого не говорила. Но ты – правда хорошая. И Лёше с тобой повезло.
Алина почувствовала, как в груди становится горячо.
– Спасибо, – ответила она. И впервые за все эти годы сказала это искренне, без внутреннего сопротивления.
В машине, по дороге домой, Артём включил тихую музыку – ту самую, под которую они когда-то танцевали на своей свадьбе.
– Ну что, – спросил он, глядя на дорогу, – как ощущения?
Алина откинулась на сиденье, посмотрела в потолок машины.
– Легко. Очень легко. Как будто наконец-то выдохнула после долгого-долгого вдоха.
Он взял её руку, поднёс к губам, поцеловал запястье – там, где лежал тонкий серебряный браслет.
– Я люблю тебя, – сказал он просто.
– И я тебя, – ответила она.
За окном мелькали заснеженные деревья, фонари, редкие прохожие. Алина вдруг поняла, что впервые за много лет не боится будущего. Не боится звонков, не боится приглашений, не боится слов.
Потому что теперь в этих словах не будет скрытого яда.
Потому что теперь там будет просто – жизнь.
Обычная. Иногда сложная. Но – своя.
И в этой жизни хватит места всем: ей, Артёму, Галине Петровне. Даже если не всегда идеально. Даже если иногда придётся напоминать друг другу о границах.
Но напоминать – уже не через скандалы. А через честный разговор.
Алина повернулась к мужу.
– Знаешь… я рада, что мы не сдались.
Артём улыбнулся.
– Я тоже.
Машина мягко катилась по вечерней дороге, а впереди уже светились окна их дома. И впервые за долгое время свет в этих окнах казался не просто освещением. Он казался – обещанием.
Рекомендуем: